Не буду анализировать каждую строку переводов. Огрехи видны невооруженным глазом и школьнику. Можно даже подумать, что Степанов и Чайковский перевели разные стихотворения.
Сравнивая переводы сонетов Шекспира, песен, элегий, сонетов Джона Донна и стихотворений других поэтов эпохи, невольно приходишь к неутешительному выводу: замечательные стихи отдаленного прошлого на русский язык перевести нельзя, их можно только пересказать в стихах. А тем более, великих поэтов, когда от переводчика ожидаешь еще и конгениальности.
Есть современное исследование сонетов Шекспира, анализирующее их звуковую сторону в увязке со смыслом [149]. Автор точными подсчетами звуковых повторов показывает, как велико было у Шекспира и врожденное чувство гармонии (музыкальность), и поэтическое мастерство, и умение выделить звуками смысловые акценты. И еще натура у него была страстная.
Чтобы русскому читателю, не читающему Шекспира в подлиннике, сказанное было яснее, приведу пример из «Песни о вещем Олеге»:
…Из темного леса, навстречу ему,
Идет вдохновенный кудесник,
Покорный Перуну старик одному,
Заветов грядущего вестник,
В мольбах и гаданьях проведший весь век.
Ик мудрому старцу подъехал Олег.
«Скажи мне, кудесник, любимец богов,
Что сбудется в жизни со мною?
И скорь ль, на радость соседей-врагов,
Могильной засыплюсь землею?
Скажи мне всю правду, не бойся меня:
В награду любого возьмешь ты коня».
«Волхвы не боятся могучих владык,
А княжеский дар им не нужен;
Правдив и свободен их вещий язык
И с волей небесною дружен».
В первом шестистишии главный гласный звук «у», продиктованный словом «кудесник», звук – отголосок темного леса, откуда вышел старик, причастный к чудесному. В третьей строке – языческое божество Перун вводит сонорный (грозный) звук «р»; покорный Перуну старик ниже появляется в дательном: «мудрому старцу» – у+р. Во втором шестистишии говорит Олег, с его именем вступает мягкое «л». Оно звучит почти во всех следующих шести строках, вводя вместе с «ю» элегическую нотку. В пятой и шестой строках – как будто звуковой диссонанс- «правду», «награда». Но и элегия уступает место княжеской интонации – высокомерие, приказ, хотя в разговоре с кудесником этот тон звучит приглушенно. И поразительны последние четыре строки. Полностью меняется тональность и фонетическая, и смысловая: «волхвы», «владык», «вещий», «с волей». И опять «у», создающее рифму. В третьей строке четыре «в» – звуковой подхват «в» первого гениально прозвучавшего здесь слова «волхвы». Звучание этих шестистиший – оркестровка смысла: кудесник, князь, знающий свое величие, небесная воля. Эта могучая тема, заявленная в поэтической легенде, у более позднего Пушкина развилась в строки:
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и вождь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли.
Глаголом жги сердца людей».
Пушкин написал балладу в двадцать семь лет. Это естественное единство, сплав искренности, гармонии, мастерства, смысла и есть признак гениально одаренного поэта.
Таков был и Шекспир. Именно поэтому мне так не нравятся все попадавшие до сих пор в мои руки переводы сонетов. И, скорее всего, повинны в этом не переводчики, среди которых много действительно талантливых людей, а отсутствие у них достоверного фонового – исторического, психологического, фактологического – знания. Для них Шекспир – это Шакспер, стратфордский мещанин, скаредный и стяжательный. Человек, в душе которого нет сострадания и совести, и уж конечно, он не способен «жечь глаголом сердца людей».
А вот судиться с соседом, с которым живет всю жизнь бок о бок, будет из-за нескольких бушелей ячменя, и накапливать ячмень в урожайный год, чтобы подороже продать ближнему своему в голодный год, – на это он горазд. Хорошо известные факты шекспироведам, но они отмахиваются от этого знания, как от назойливой мухи, не дай бог, еще широкая публика об этом прознает. Вина в этом мифа, защищаемого уже несколько столетий стратфордианцами с таким агрессивным рвением! А переводчики идут на поводу у приверженцев мифа. И видно, как русский стих под пером переводчика плывет от неясного понимания мысли, эмоций, образа, заключенных в оригинале. Переводчикам, вынужденным толкователям сонетов, приходится как-то клеить концы с концами, и в переводе стих лишается нерва – того электрического разряда, который возбудил в Шекспире ток поэтической энергии.