Участники заседания – шекспировское окружение, включая Уизера, Томаса Мея, Флетчера и Бомонда, Мессенджера, Хейвуда, Майкла Дрейтона. Все они присяжные заседатели, в том числе и Шекспир (William Shakespeаre). У Бена Джонсона роль пониже, он судебный пристав, поминаются и его пьесы «Новая гостиная» и «Леди Магна», потерпевшие провал.
Выездная коллегия – крупнейшие гуманисты того времени, возглавляемые Бэконом. Председательствует на Парнасе, разумеется, Аполлон. На скамье подсудимых дюжина лондонских газет, их обвиняют во всех смертных грехах, тех самых, в коих повинны и современные «средства массовой информации». Обвиняемые заявляют об отводе присяжных под разными предлогами. К Шекспиру претензия – он «мимик»: «Shakespear’s a Mimicke» [155]. Аполлон разбирает заявленные отводы и оставляет их без внимания, включая и обвинение против Шекспира, хотя и обещает разобраться: если и впрямь кто-то виноват, возможно, будут приняты меры.
На восьмой странице памфлета мое внимание привлекли насколько строк – аллюзия на «Честерский» сборник, реквием, оплакивающий графа Ратленда и его жену:
И старый Кэмден поспешил к скамье,
Но Аполлон его отверг постыдно:
Недавно жалобу он получил
Из верного источника, о том
Что совершен поступок недостойный,
Словами нанесен Великой Леди
Большой урон. И Кэмден обвинен,
Что рассекретил дело, кое б лучше
Держать в секрете, коли это правда.
Рехнулся, что ль? Оклеветать прах Феникс
Позорными намеками, чей пламень
Наполнил мир сладчайшим духом славы!
Конечно, знал он: лучше льстить живым,
Чем бездыханной почести воздать.
Предполагается, что Уильям Кэмден, историк и антиквар, всегда был непременный участник выездных заседаний. Он спешит занять место на скамье судей рядом с другими гуманистами, но его к верховной судейской коллегии не допустили, обвинив в том, что он очернил некую благородную даму, которая, как феникс, воскресла после смерти из пепла, наполнив мир ароматом своей славы; запятнал доброе имя той, что давно нет в живых.
Ссылка была для меня так прозрачна, что я решила найти у Кэмдена цитату, которая открыла бы мне, что же такого он сказал о Феникс, раз потребовалось даже спустя десятилетия вступиться за ее честь.
Вернувшись в Нью-Йорк (до отлета в Москву оставалось два дня), я ринулась в Публичную библиотеку, в зал редкой книги. Туда записывают только по ходатайству двух ученых или научного учреждения. У меня нет времени искать ученых, но есть пропуск в Фолджеровскую библиотеку. По нему меня и записали в научный зал нью-йоркской Публички. Тем более что библиограф, сидевший за кафедрой, оказался русским эмигрантом, которому я рассказала вкратце о моих изысканиях. Он разволновался, тут же записал меня, и через десять минут я держала в руках небольшую, но толстенькую книгу, обшарпанную, с трудно читаемым от старости текстом.
Остановилась я именно на этом сочинении Уильяма Кэмдена, потому что все остальные написаны изначально на латыни. А эта была предназначена для широкого круга читателей, и он написал ее по-английски. Книга «Remains Concerning Britain» меня потрясла, без нее исследовать то время нельзя, она должна быть на столе у каждого специалиста по елизаветинскому времени. Я долго ее листала, нашла много чего интересного, но того, что мне нужно, в ней как будто бы не было. К моему великому везению, в этой библиотеке было только издание 1656 года. И дойдя почти до конца, в разделе эпитафий я, кажется, наткнулась на то, что надо. Я тогда еще не знала ни пьесы Хейвуда, ни пьесы Форда. Не знала даже слов Петруччо из «Укрощения строптивой». Но то ли шестое чувство, то ли интуиция, в общем, что-то сработало, и я выписала приведенную выше цитату – эпитафию. И через день улетела в Москву. А строки эти, на первый взгляд, не содержали смысла, который воспрепятствовал бы Кэмдену присоединиться к судебной коллегии. В них шла речь о некоем муже, который добротой убил жену. В Москве я сделала небольшое изыскание. Оказалось, что первое издание «Дополнений» вышло в 1605 году. Если эта цитата из книги 1605 года, то она, по моим соображениям, к истории Ратлендов отношения иметь не может. Семейная драма Ратлендов относится к 1609 году. Тем не менее, цитата в памяти крепко засела.
Как-то я просматривала уже у себя дома сборник пьес того времени, искала названия, которые хотя бы отдаленно касались ситуации Ратлендов – платонический брак, ревность, ссора, примирение и ранняя, почти одновременная гибель. И наткнулась на пьесу Хейвуда «Женщина, убитая добротой». Кэмденская цитата тут же звякнула у меня в памяти. Я стала читать пьесу и увидела, конечно, глазами Хейвуда, подробности того, что могло в действительности произойти между супругами перед разрывом, который вылился в изгнание Елизаветы из Бельвуара и водворение ее в один из родовых замков. Эти подробности составляют в пьесе вторую сюжетную линию, у которой нет литературных источников, как утверждают источниковеды. Когда я дошла до самых последних слов, я глазам не поверила – это была почти дословная цитата из «Дополнений» Кэмдена, та самая, что я выписала в Нью-Йорке.