— К Валу? Но какой был в этом смысл?
Наместник Британии Квинт Клавдий Лукулл слушал рассказ своего гостя, как настоящий римский сенатор, полулёжа на низком, обитом ворсистой тканью диване, перед которым стоял инкрустированный эмалью столик с кувшином вина и чашей. Для полноты впечатления не хватало блюда с виноградом, персиками или финиками, но ни то, ни другое, ни третье в здешнем климате не росло, поэтому заедать вино приходилось ломтиками яблока. В остальном же простое, но изысканное убранство триклиния[10] и облик самого наместника вполне соответствовали стилю и духу далёкой метрополии[11].
Квинту Клавдию, вышедшему, в отличие от многих наместников, не из сословия патрициев, но из сословия всадников[12], было чуть за пятьдесят. Рослый, поджарый, с крепким торсом и красиво седеющей головой, он казался то моложе, то старше своих лет, в зависимости от того, был ли пасмурен либо приходил в доброе расположение духа. Высокое положение и относительно спокойная жизнь последних лет не изменили его характера и привычек. Да, он любил понежиться на диване, иной раз часами смакуя хорошее вино, которое ему привозили из Италии, и читая какие-нибудь военные воспоминания, любил ароматные ванны и постель, застланную шёлком, мягкие белые туники, вроде той, что красовалась на нём сейчас, любил вкусно поесть. Но он же любил и верховую езду, и охоту, и дальние пешие прогулки, не боялся купаться в ледяной реке, на берегу которой высился город Лондиния[13], его резиденция, словом, перейдя на государственную службу, всё равно оставался в душе прежде всего воином.
Все, кто знал Клавдия, удивлялись двум вещам: будучи красивым и вполне здоровым мужчиной, он совершенно не интересовался гетерами, сохраняя верность своей уже немолодой жене Публии, матери его пятерых сыновей и двух дочерей, а кроме того, наместник, непреклонный с мятежниками и бунтовщиками, умудрялся поддерживать самые добрые отношения с местными вождями и племенной знатью.
— Так зачем этих татуированных негодяев понесло к Валу? — повторил свой вопрос Лукулл — ибо рассказчик сделал паузу, наполняя вином из того же кувшина и свою чашу.
Гость не успел ответить: в комнату, красиво подобрав полу тоги, обведённой алой полосой[14], вошёл ещё один человек — молодой, лет тридцати, слегка полноватый мужчина, светловолосый, но при этом кареглазый и нежно-смуглый, оливковый цвет его кожи был типичен для уроженца юга Италии.
— Кого и куда понесло? — он безо всяких церемоний подошёл к беседующим, придвинул ногой стоявшую в стороне мягкую скамью и расположился на ней, ища глазами и не находя третью чашу.
— Лаэрт! — возвысил голос наместник, оборачиваясь к дверному проёму, завешенному полупрозрачной занавеской. — Быстро неси чашу, ещё яблок и ещё вина, или я тебе второе ухо обрежу, бездельник![15] Не приглашаю сесть, Антоний, потому что ты уже сел, а вино сейчас будет. Я, признаться, думал, будто ты ещё спишь.
— Я отправлен в эту провинцию не для того, чтобы выспаться, а чтобы подробно доложить Сенату и императору о делах и событиях в этой провинции! — немного высокомерно возразил посланник. — Ты и сам знаешь, Лукулл, как тревожат императора настроения в колониях.
— Знаю, — кивнул Клавдий. — И, полагаю, далеко не в одной Британии. Не получил ли Сенат передышку в заседаниях и не разъехались ли все сенаторы по разным провинциям, почтенный Тит Антоний?
К чести посланника, тот не показал обиды и даже слегка рассмеялся:
— Возможно, к тому идёт, уважаемый Лукулл! Но ты не ответил мне: о чём таком идёт сейчас речь и что за человек твой гость?
— Ты наверняка о нём слышал, — Клавдий кинул на рассказчика быстрый взгляд и, взяв из рук подошедшего раба поднос, сам наполнил чашу вином и подал сенатору. — Позволь же представить тебе этого легендарного воина: во всех землях, где ему довелось воевать либо участвовать в спортивных состязаниях, его зовут Дитрих Зеленоглазый.
— Вот как! — тут уже Антоний не сумел сохранить невозмутимость, он даже чуть привстал со скамьи. — Тот самый знаменитый стрелок, наездник и возница? Германец, присягнувший Риму?
Гость, в свою очередь, приподнявшись на своём диване, слегка поклонился.
— Германцев много, благородный Тит Антоний. Я принадлежу к племени тевтонов, и у нас немало отличных наездников и метких стрелков, а наши мастера делают такое оружие и такие украшения, что не уступают работе лучших кузнецов и ювелиров Империи. Мы варвары, но как бы не совсем. А Риму присягнул ещё мой отец, так что для меня выбор был предрешён.
13
Лондиния — британское поселение, затем — римский город, в будущем — столица Англии и позднее Великобритании — Лондон.
15
В Римской империи рабам обрезали мочку одного из ушей, отмечая таким образом его положение.