Они шли теперь по улице Лепик. В городе чувствовалась предпраздничная атмосфера: несмотря на холод и поздний час прохожих было много, все лавчонки освещены. Они остановились на площади Бланш, залитой светом, падавшим из окон кафе. Бомпар пробормотал:
— Значит, все дело было в Марсоло? А я-то, дурак, разыгрывал с ним быка!
Они вошли к Векслеру.
Мизантропия Гюро веселила доктора. Он задавал коварные вопросы, подстрекал его. Бомпар все еще переживал только что сообщенную ему новость о тайном враге. Вот, оказывается, почему ему с таким запозданием дали третью нашивку и не оставили на военной службе. И понизили в чине. Три года его терзала обида из-за этого неожиданного афронта. Теперь он снова вынужден торговать негодным маслом. Горьким казалось ему это масло, особенно при мысли, что жизнь так его обошла. Ему хотелось стать настоящим капитаном. Орельен вяло вмешался в разговор. Впрочем, и он тоже испытывал ощущение, что с ним поступили несправедливо. Ему тоже приятно было бы все объяснить кознями иезуитов и франкмасонов. Но он не мог. Она его любит. Но эта любовь ничего не меняет. Она его любит и бежит от него. Никогда она не будет ему принадлежать.
— А чем этот Бланшар занимается сейчас, в мирное время? — допытывался доктор. — Шинами торгует?
— Купец, купец, — хихикал Гюро, — вернее, знаете ли, перекупщик… Подвизается где-то возле окружной железной дороги. Труженик… На руках семейство, жена сбежала… Несчастный рогоносец!
— Как и все мы, грешные, — подхватил доктор. Бомпар коротко заржал. А Гюро, поджав губы, запротестовал:
— Говорите о себе, о себе говорите. И помните, что он имеет полное право думать так, как ему хочется. Права человека… Но это еще не резон, чтобы являться на банкет и заниматься агитацией… Самое печальное, что такие вот Марсоло вечно ввязываются в разные истории! Я тоже пацифист не хуже других, что отнюдь не помешало мне… Но меня с души воротит, когда человек делает себе из пацифизма знамя…
На что он намекал, о чем шла речь? Доктор, по-видимому, начал понимать, в чем дело. Орельен сидел с отсутствующим видом, мысли его были за тысячи лье отсюда, он видел страдальческое лицо с закрытыми глазами, замкнутое лицо оттенка перламутра, растрепанные белокурые волосы, тусклый свет, губы… Увы, в его воображении очертания этого рта, этих губ беспрестанно менялись.
Да полно, действительно ли это губы Береники? Легче всего по нашему желанию меняется рисунок губ: все губы, которые познал Орельен, смешивались в его памяти с губами Береники, Береника перестала быть его сегодняшней любовью, она стала его любовью вообще, любовью, которую он испытывал к другим женщинам, тем неотступным образом женщины, что он пронес через весь неоглядный мрак войны, его юношескою мечтою, его мужской тоской; потом внезапно он вспомнил лепку щек, скулы Береники: веки медленно поднялись, открылись глаза, темные, с косинкой… воспоминание об этих глазах.
— Шутки в сторону, Гюро, — настаивал Бомпар. — Значит, ты клянешься, что это Марсоло?
— Вот, ей-богу, какой! — орал счетовод. — Оглох ты, что ли? Какого тебе еще рожна нужно? Зачем я тебе все это рассказываю, ведь ты сам был на месте… ах, верно, тебя за неделю до того ранило. Когда мы вышли к каналу Элет и заняли деревеньку… как же она называлась… забыл… Впрочем, неважно: туда Мигль первым ворвался… помнишь его — такой мальчик, розовощекий, курчавый, из крестьян, с усиками… Конечно, ты его знал… Он был младший лейтенант, намеревался стать учителем… Взял деревеньку с подразделением пятой роты… Было это сразу же после отъезда Рукеса, его эвакуировали в тыл, и некому было заступиться за Мигля… майор находился в полку, полковник только что отбыл… Ну, всем и вершили Милло с Марсоло… Милло тогда командовал батальоном. В результате к награде представили Марсоло, хотя он даже не показывался на передовой… Ясно, Мигль остался с носом. Не повезло парню. Там, у себя на родине, в Шаранте, он был обручен с одной студенткой естественного факультета… Одиннадцатого ноября утром… нет, вы только представьте себе: одиннадцатого ноября тысяча девятьсот восемнадцатого года![2] Французский снаряд — так сказать, сверх программы. Перед самым концом войны артиллеристы опоражнивали снарядные ящики, ну, один артиллерист и пульнул… Ухлопали, укокошили нашего Мигля, мокрого места от него не осталось… Я тогда подобрал его барахло, прочел письмо… Одиннадцатого, в половине десятого утра, в Лотарингии… Эх! «Нерушимое единство фронтовиков»! Говорить-то легко!
Гюро тоже выпил лишнего. Доктор прочел в глазах Орельена явное нетерпение. Бомпар все еще переживал слова Гюро относительно подлости Марсоло. Горка блюдец, по которым ведется счет выпитым рюмкам, постепенно росла. Во хмелю Бомпар становился мрачен.