— Даже ради тех, кто тебя любит, — бросила его супруга. Он склонил голову и не ответил; в конце концов, это было правдой. Мэри Ли вздохнула.
— Как ты и сказал, Роберт, я знаю, что я — жена солдата. Впрочем, порой, как в последние мирные месяцы, об этом так хочется позабыть.
— Моя дорогая Мэри, у нас нет мира, лишь перемирие, которое может быть нарушено в любой миг, если Соединённые Штаты — либо мы — сочтут это выгодным. Бог даст, надеюсь, я смогу принести мир, продолжительный мир. Если бы я думал о чём-то меньшем, уверяю тебя, я бы не стал соглашаться на это назначение.
— Это твои слова. Возможно, ты в них даже веришь. — Голос его супруги всё ещё оставался резким, но на лице её уже не было заметно гнева, лишь смирение. — Я всё же остаюсь при мнении, что если бы Джефферсон Дэвис приказал тебе отправиться в ад, чтобы добыть углей для его кухонной печи, ты попрощался бы со мной, как обычно, и уехал бы, не забивая голову ничем кроме того, что тебе приказали.
— Возможно. — Ли задумался над этим и начал смеяться. — Скорее всего, полагаю. Уверен, я вернулся бы с углём, либо задал бы Старому Нику[71] такую трёпку, что он надолго её запомнит.
Эти слова, наконец, вызвали у Мэри улыбку.
— Уверена, ты бы так и поступил.
Одна из ламп в гостиной мигнула и потухла, окрасив помещение тенями и оставив запах остывающего масла.
— Сколько уже времени? — спросила Мэри.
— Половина одиннадцатого, — ответил Ли, поглядев на карманные часы.
— Поздно уже, — заключила она. — Поможешь мне подняться по лестнице?
— Конечно. Давай, только свет сначала зажгу.
Он принялся рыться в комоде, пока не нашёл свечу, которую он зажёг от оставшейся гореть лампы. Он отнёс свечу в спальню, там от неё зажёг ещё две, затем спешно спустился обратно вниз. В доме было очень тихо. Дочери и Джулия уже разошлись по постелям. Когда он покатил кресло к лестнице, колёса застучали по половицам.
Опираясь частично на перила, частично на него, Мэри поднялась на второй этаж. Он отвёл её в спальню. Она сидела на кровати, пока он не нашёл ночную рубашку и не показал ей.
— Да, эта подойдёт, — сказала она.
Он помог ей избавиться от тесного платья с корсетом и юбок, которые она носила днём. За годы практики он научился обращаться с её одеждой так же ловко, как и со своей собственной.
— Благодарю, — сказала она ему. — Мне будет не хватать твоей заботы, когда ты уедешь.
— Правда? — поинтересовался он.
В этот момент, скорее по случайности, нежели по какой-то иной причине, его рука легла на её левую грудь. Говоря абстрактно, это была не та грудь, которая разжигает страсть — годы и череда голодных младенцев сделали своё дело. Но тело жены всегда оставалось для него желанным. Продолжительные расставания превращали каждую их встречу в очередной медовый месяц. Само собой, голос его переменился.
— Мне задуть свечи?
Она поняла его; за тридцать три года брака она полностью его понимала.
— Если думаешь, что сможешь надеть на меня ночную рубашку в темноте, — ответила она.
— Думаю, смогу, — сказал он.
Ли встал и задул две из трёх свечей, затем постоял в задумчивости, взял ночную рубашку с комода и положил на кровать. Когда он задул последнюю свечу, комната погрузилась во тьму.
Позже, в груди у него вновь появилась боль, вызванная напряжением. Он потянулся к прикроватной тумбочке за бутыльком таблеток, что дали ему ривингтонцы. Генерал положил одну под язык. Боль отступила. Когда он убирал бутылёк обратно, тот не зазвенел; Ли вспомнил, что внутри почти ничего не осталось. Проваливаясь в сон, он напомнил себе взять у ривингтонцев ещё нитроглицерина перед тем, как отправиться в путь. Их высокомерие недопустимо, но их возможности помогали с ним мириться.
Для ворона расстояние между Луисвиллем и Ричмондом составляло 740 километров. Ли не был вороном. Пришлось воспользоваться железной дорогой, отчего его путешествие увеличилось почти вдвое. Пробивая себе дорогу до Чаттануги, поезд Вирджиния-Теннеси визжал и скользил по обледенелым железнодорожным путям. Это путешествие само по себе, по продолжительности равнялось полёту ворона до Луисвилля. При плохой погоде оно занимало три дня. Ли обрадовался остановке на пару дней и восстановил силы.
— Жаль, что какой-нибудь изобретательный южанин — да пусть даже янки — не придумал такой железнодорожный вагон, в котором можно было бы прилечь и нормально поспать, — сказал он Чарльзу Маршаллу.
Путешествие сидя от самого Ричмонда причиняло ему ещё больше страданий, чем то же расстояние, проведенное в седле.