Маршалл начал что-то говорить, но его речь потонула в специфическом рёве, смеси радостных воплей и свиста, издаваемом толпой. Этот звук напомнил Ли локомотив с неисправным котлом. На трибуне стоял человек, ставший причиной появления этой пугающей смеси ненависти и подхалимства, безошибочно высокий и безошибочно тощий, и ждал, пока шум утихнет. Наконец, он дождался.
— Американцы! — произнёс Линкольн, и одним этим словом привлёк к себе внимание всех, будь то верный сторонник Союза или житель Конфедерации, отрекшийся от этого гордого именования. Линкольн вновь повторил это слово: — Американцы, все вы прекрасно знаете, что я скорее отдал бы свою жизнь до последней капли крови, лишь бы не видеть нашу прекрасную страну разделённой надвое.
— С божьей помощью, мы за тебя всё исправим, — выкрикнул какой-то горлопан, и тут же поднялся целый хор насмешек.
Линкольн говорил, не обращая на них внимания:
— Обе стороны прошедшего конфликта говорили на одном языке, воздавали молитвы одному Богу. То, что Он решил даровать победу Югу, я могу лишь стремиться принять — понять его я не могу — поскольку воля Господня истинна и справедлива во всем. Я не испытываю враждебности к людям, которых по-прежнему считаю своими собратьями, и никогда не испытывал.
— Это не взаимно! — выкрикнул голосистый горлопан.
Ли считал, этот парень неправ, хотя в более простые времена войны, согласился бы с ним. Линкольн действительно видел государство единым, а не федерацией независимых штатов, и действовал согласно своим убеждениям, хоть Ли и считал, что он заблуждался в своей вере.
Пока же он продолжал:
— Вы отвергли меня, возможно, так и должно быть, видя, как я не смог сохранить Союз, который поклялся защищать и оборонять. Но я лишь один единственный маленький человек. Поступайте со мной, как посчитаете нужным — иного я и не заслужил. Однако я умоляю вас, жители Кентукки, всем сердцем, всей душой, всем разумом — не отвергайте Соединённые Штаты Америки.
Последовали новые недовольные выкрики, им сопутствовали крики поддержки. Линкольн игнорировал и то и другое. У Ли сложилось странное впечатление, будто этот человек, что сейчас стоял на трибуне, разговаривал сам с собой, одновременно изо всех сил стараясь, чтобы его услышал кто-нибудь ещё.
— Важные принципы могут — и обязаны быть — неизменными. Обе наших страны заявляют о свободе, но мы не всегда вкладываем в это слово одинаковый смысл. В Соединённых Штатах свобода означает, что каждый человек волен распоряжаться как самим собой, так и своим трудом; на Юге же, то же самое слово означает, что одни люди могут поступать как пожелают с другими людьми и результатами их трудов. Для лисицы, что крадёт курицу у фермера — это свобода, но, как вы считаете, согласна ли с этим птица?
— Как добропорядочный селянин, Эйб опять заговорил о лисах и курятниках, — с насмешкой в голосе произнёс Чарльз Маршалл.
Ли решил было кивнуть, но передумал.
Да, сравнение было не из тех, что он мог вообразить себе исходящим из уст Джефферсона Дэвиса, однако оно подсвечивало мнение Линкольна гораздо ярче, чем многие более отточенные фразы. И мнение это было не так уж плохо. Ли охватило неприятное чувство от того, что ему более симпатичны враги его страны, нежели такие друзья, как члены «Движения к Свободной Америке».
Линкольн произнёс:
— Жители Кентукки, граждане Америки, если вы проголосуете за Юг, вы проголосуете забыть Вашингтона и Патрика Генри, Джефферсона и Натана Хейла, Джексона и Джона Пола Джонса[72]. Помните страну, что основали ваши отцы, помните страну, за которую многие из вас храбро сражались и защищали. Благослови Бог Соединённые Штаты Америки!
Некоторые радостно кричали; ещё больше народу, решил Ли, улюлюкали. Он обнаружил немалую иронию в том, что трое из перечисленных Линкольном героев «Америки», а именно, Вашингтон, Патрик Генри и Джефферсон, были вирджинскими рабовладельцами. По венам его собственной жены бежала кровь Марты Вашингтон. И Юг чтил отцов-основателей не меньше, чем Север; генерал вспомнил, как приехал в Ричмонд в день рождения Вашингтона, и обнаружил, что военное министерство закрыто. Именно по этой причине на большой государственной печати Конфедеративных Штатов красовался Вашингтон верхом на коне. В этот раз Ли не испытывал никаких симпатий к речам Линкольна.
Бывший президент США спустился с трибуны. Вместо того, чтобы расходиться, то тут, то там толпились люди и спорили, стоя нос к носу друг к другу, кричали и размахивали руками. Но никаких погромов за речью Линкольна не последовало. Учитывая взрывоопасность Луисвилля — да и всего Кентукки заодно с Миссури — Ли не мог не испытывать облегчения. Вслед за ним шагал Маршалл, прокладывая путь к Линкольну сквозь редеющую толпу. Он был высоким человеком, а Линкольн, особенно когда водрузил обратно на голову цилиндр, что держал в руках во время речи — возможно, самым высоким человеком в парке. Держать бывшего президента в виду удавалось без труда.