Вскоре Линкольн заметил Ли. Он дождался, пока тот подойдёт.
— Господин президент, — сказал Ли, склонив голову.
— Уже нет, — сказал Линкольн. — И мы оба знаем, чья в этом вина, не так ли?
«Ривингтонцев», — подумал Ли. Без них, без того, что они сделали, Линкольн остался бы президентом, президентом страны, намерившейся отомстить неудачно отделившимся южным штатам. И всё же, в его голосе не слышалось горечи, он звучал иронично-весёлым, словно беседовал о мирских невзгодах с другом. Как бы ни старался, Ли не видел в этом высоком миролюбивом человеке людоеда, каким обрисовал его Андрис Руди.
Однако всё это уже было неважно. Линкольн больше не жил в Белом Доме и то кошмарное будущее больше не наступит. Ли спросил:
— Какие у вас теперь планы, сэр?
— До самых выборов я нацелен ездить по Кентукки и Миссури будто Сатана меж этим светом и тем, и делать всё возможное, дабы удержать их в Союзе, — сказал Линкольн и пошутил над самим собой, добавив: — Впрочем, думаю, некоторые жители обоих штатов уже и так полагают меня за дьявола. После этого… — Его голос стих. — После этого я намереваюсь вернуться в Спрингфилд, заниматься адвокатской практикой и стареть. Когда я был моложе, то считал, что мне не избежать забвения, поэтому вернуться к этому будет несложно. Может, когда-нибудь, я напишу книгу о том, как всё могло бы стать лучше, если бы не Бобби Ли.
— Надеюсь, вы простите меня, сэр, но всё и так стало лучше, — сказал Ли.
— Вам не требуется моего прощения, генерал, хоть вы и достаточно вежливы, чтобы об этом попросить. Даже по вашей южной конституции, у каждого есть право на собственное мнение, да? Кандид[73] до самого конца верил, что всё к лучшему в этом лучшем из миров. — Линкольн сухо рассмеялся. — Какая вообще разница, что я думаю? Я вернусь обратно в тень. Однако вы, генерал, ваше будущее освещено светом факелов и устлано золотом.
— Это вряд ли, сэр, — сказал Ли.
— Да? А где ещё может оказаться благородный вирджинец как не во главе… своей страны? — Рот Линкольна искривился. Даже теперь, спустя год после того, как Юг отвоевал независимость, признание Конфедерации причиняло ему боль.
Ли также гадал, была ли эта цитата из Шекспира комплиментом или саркастическим замечанием. Он ответил:
— Я горд служить своему штату и стране, в каком бы качестве меня ни выбрали.
Линкольн смотрел на него сверху вниз. Как всегда, Ли это привело в замешательство — в разговоре он привык занимать более высокие позиции.
— Служение стране — это очень хорошо, генерал, однако, когда придёт час, будете ли вы способны повести её туда, куда она, по вашему мнению, должна идти?
Он не стал дожидаться ответа, коснулся поля цилиндра и удалился.
Чарльз Маршалл уставился на него.
— Как Север мог настолько обмануться, чтобы выбрать этого человека президентом?
Он сделал пару шагов, передразнивая разболтанную походку Линкольна.
— Полагаю, он и сам в курсе, что странно выглядит. Однако он знает, какие вопросы нужно задавать.
Ли также глядел Линкольну вслед, пока тот не исчез среди ив, нарядившихся в юбки из весенних листьев. Вопрос, и правда, правильный: если он скажет, что рабство когда-нибудь закончится, кто на Юге станет его слушать?
— Прошу прощения, что прерываю ваш ужин, генерал Ли, сэр, — сказал мальчик-посыльный, вываливая ворох телеграмм на стол Ли в обеденном зале «Галт Хаус».
— Всё в порядке, сынок.
Ли приподнял бровь, не без веселья разрешая ему уйти. Телеграммы, точно пьяница, уже прислонились к блюду с фаршированной уткой, миске с бобами, соуснице, бокалам; они полностью скрыли хлеб и подносы с закусками. Ли продолжил:
— Очевидно, и этим вечером мне суждено больше читать, чем есть.
Мальчик-посыльный, вероятно, не услышал последнее предложение — он уже спешил обратно на телеграф за новой порцией посланий. Генерал Грант сказал:
— Когда вы с ними закончите, сэр, не будете ли вы так любезны передать их мне…
— Разумеется.
Ли перебирал кучу по одной телеграмме, периодически прерываясь, чтобы отрезать ещё ломтик бараньего седла, что лежал перед ним. Позади него стоял цветной мальчишка, который размахивал опахалом из павлиньих перьев, разгоняя душный июньский воздух, что по вечерам стоял в Луисвилле.