Тот, в свою очередь, не испытывал никаких сомнений относительно личности Ли, но его лицо и так было широко известно во всей Конфедерации. Мужчина отсалютовал и протянул ему руку.
— Генерал Ли, сэр, рад с вами, наконец, познакомиться. Меня зовут Натан Бедфорд Форрест.
— Очень приятно, генерал Форрест. Умоляю вас, простите, что сразу вас не узнал. — При этих словах Ли не переставал изучать знаменитого командующего кавалерией.
Форрест оказался крупным мужчиной, на несколько сантиметров выше Ли, с широкими плечами, но при этом, был тощим как хлыст. Держался он почти столь же прямо, как Джефферсон Дэвис. Волосы в районе висков у него начали выпадать, их и подбородок покрывала седина. Впалые щёки сильно оттеняли его лицо.
Его глаза… едва Ли разглядел эти серо-синие глаза, он понял, что Форрест полностью оправдывал свою репутацию, к добру ли, к худу ли. Это были прищуренные глаза хищной птицы, полностью сосредоточенные на том, что сейчас перед ним, что бы это ни было. Среди всех известных Ли офицеров, лишь у двоих лица несли такую же печать неукротимой целеустремленности, как у Натана Бедфорда Форреста — у Джексона, которого он будет оплакивать до конца своих дней, и у Джона Белла Худа. Если этот человек собирался что-то сделать, он либо сделает, либо умрёт, пытаясь.
— Я как раз направлялся домой, сэр, — сказал Ли. — Не отужинаете со мной?
— Не хотел бы создавать вам трудностей, генерал, — с сомнением произнёс Форрест. Голос у него был мягким и приятным, с сильным влиянием сельской местности Теннеси.
— Глупости, — возразил Ли. — Их и так немало. В любом случае, есть вам будет некогда, ибо я намерен крепко сесть вам на уши.
Улыбка Форреста существенно оживила мрачное выражение его лица.
— Тогда я к вашим услугам, генерал Ли, и я постараюсь придерживать уши руками, чтобы вы их не отдавили.
— Мой дом всего в нескольких кварталах отсюда, — сказал Ли. — Пройдёмся пешком. Я давно хотел с вами повидаться, дабы обсудить вашу выдающуюся кампанию на западе, однако обстоятельства вынудили вас остаться на фронте, в то время как все мы наслаждались плодами мира.
— Вините во всём янки, это они заигрывали с нашими ниггерами, — ответил на это Форрест.
— Я до смерти устал от проклятий и взаимных обвинений, генерал Форрест, должен вам заметить, — поспешно заявил Ли. — Соединенные Штаты находятся здесь и мы тоже находимся здесь; у нас общая граница протяжённостью две тысячи миль, плюс-минус. Либо мы научимся не отвлекаться на различия друг друга, либо будем устраивать войны каждое поколение, чем по привычке занимаются страны Европы. Я бы не хотел, чтобы подобное безумие приставало к нашим берегам.
— Говорите, как истинный христианин, сэр, — произнёс Форрест. — И всё же, знание того, что я могу врезать янки тогда, когда захочу, позволяет мне лучше спать по ночам. Что же касается солдат-ниггеров, которых они тут бросили, на то, чтобы напомнить им, кто здесь хозяин, у нас уйдут годы. Вот, за всё это, мне очень жаль, что Господь не отправил всех янки прямиком в ад.
— Думаете, это удастся, даже спустя годы? — спросил Ли.
— Убейте их достаточно, генерал Ли, сэр, и остальные примут это к сведению, — произнёс Форрест с жестоким прагматизмом.
Генерал кавалерии и борец с неграми, казалось, был убеждён в собственной правоте, однако Ли не переставал гадать, могла ли примитивная дикость привести хотя бы к тацитову миру[85]. Обещание применения силы всегда помогало укоренить рабство и удержать от возникновения бунтов, но до войны это обещание редко приходилось исполнять. Ли гадал, как и сможет ли вообще Конфедерация противостоять непрерывно бурлящему восстанию.
Надеясь сменить тему, Ли спросил Форреста:
— Что, всё же, привело вас в Ричмонд?
— Мне кажется, я разгромил последнюю банду ниггеров-разбойников, которая хотя бы вполовину заслуживала называться полком, посему у меня появилась такая роскошь, как возможность доложить лично, — ответил Форрест. — Днём я передал доклад клерку, поэтому, смею надеяться, завтра вы с ним ознакомитесь. Думал, ещё смогу сходить на рынок рабов; город-то столичный, поэтому и первоклассных ниггеров тут должно быть в избытке.
— Понимаю. — Ли не сумел удержать холод в своём голосе. Он знал, что Форрест нажил состояние на работорговле, но он не ожидал, что тот так открыто будет в этом признаваться, и был уверен, что ни один вирджинский джентльмен так не поступил бы[86].
Форрест будто прочёл его мысли.
— Надеюсь, я вас ничем не оскорбил, сэр. Мой отец был кузнецом и не умел ни читать ни писать. Он помер, когда мне было шестнадцать, оставив меня старшим из восьми братьев и трёх сестёр, поэтому мне приходилось выживать, как сумею. Мой сын будет джентльменом, однако сам я не имел роскоши постичь сей образ жизни.
85
«…они оставляют за собой пустыню, и называют это миром» — слова, приписанные римским историком Тацитом вождю каледонов Калгаку. «Мирно, как на кладбище».
86
Как и во многих других рабовладельческих обществах, на Юге профессия работорговца парадоксально не относилась к числу достойных или приличных.