— Десять лет назад в Чарльстоне, Мобиле или Виксберге за подобные предложения вас бы повесили на уличном фонаре, — заметил Браун.
Он в раздумии провёл пальцем под бакенбардами. Наконец, он произнёс:
— За прошедшее десятилетие мы стали свидетелями немалому числу удивительных вещей, не так ли? Хорошо, генерал Ли, я с вами.
— Прекрасно! — Ли протянул руку. — Сэр, мы же конфедераты.
Взгляд Брауна на мгновение ушёл внутрь себя.
— Не просто конфедераты, — спокойным тоном произнёс он. — А Конфедераты.
Ли заметил, что это слово он произнёс с заглавной буквы. Браун продолжил:
— Кажется, вы только что придумали название нашей партии.
— Конфедераты. — Ли попробовал слово на вкус. Он повторил его более уверенно, и кивнул. — Мы — Конфедераты.
Скрипка и банджо исполняли мелодии из «Мы — кавалеристы Дикси»[95], «Дороги Джексона-Каменной Стены» и «Мистер, вот ваш мул». Звуки старых военных песен вернули Нейта Коделла к походным кострам, сырым ногам и запаху пороха. Ничто не делает человека таким живым, как знание о скорой смерти.
Когда музыканты заиграли «Дикси» эта памятная энергия, — которой теперь дорожили тем больше, как она уходила — переполнила его настолько, что он уже не мог нормально петь. Изнутри, сквозь горло и промеж зубов, продирался крик повстанца. Этот звук совсем не подходил сонной умиротворённой городской площади Нэшвилля, но Коделлу было плевать. Он либо выпустил бы его, либо лопнул.
В тот день он оказался не единственным, кто кричал. Почти все в толпе — почти все моложе сорока пяти — были ветеранами Второй Американской Революции, и судя по их лицам и голосам, испытывали они те же самые чувства. В воздух полетела шляпа, за ней ещё одна.
Стихли последние сладостные ноты «Дикси». Банджист и скрипач спустились с увешанной флагами трибуны. Вместо них туда поднялся Джордж Льюис. Коделл внезапно для себя вытянулся в струнку, и с трудом удержал резкий короткий приказ окружающим построиться. Затем он заметил, что немало людей, особенно тех, кто служил в «Непобедимых Касталии» под командованием капитана Льюиса, расправили плечи и свели ноги вместе.
Однако Льюис больше не носил три капитанских плашки, лишь воротник с манишкой и галстук, более подходящие обеспеченному человеку и законодателю. Воротник плотно облегал его шею — за время, проведенное в Роли, он набрал 10–12 килограмм. Эта примета вынудила Коделла улыбнуться; тот, кто не набрал вес после армии, даже не пытался этого сделать.
Льюис сказал:
— Друзья мои, не знаю даже, какая нужда вынудила сегодня нас собраться. Многие из нас маршировали ради массы Роберта, сражались за массу Роберта — нам всем известно, что он за человек. Есть ли вообще хоть кто-нибудь из армии Северной Вирджинии, кто не отдал бы в ноябре свой голос за Роберта Э. Ли?
— Нет! — выкрикнул Коделл.
Как и большинство мужчин рядом с ним. Охваченные моментом, «Нет!» выкрикнули и несколько женщин.
Однако кричали не все. Как и Коделл поддевал Айзека Кокрелла на митинге в поддержку Форреста, кто-то крикнул:
— Я не стану голосовать за того, кто хочет отнять у меня ниггеров!
Кокрелл пытался продолжать, словно никто его не перебивал. Джордж Льюис же принял вызов. Он уставился в толпу, высматривая, кто же именно кричал, затем произнёс:
— Джонас Перри — ты просто дурак!
Эти слова вызвали хохот. Льюис продолжил:
— Во-первых, всем тут известно, что те трое ниггеров, которыми ты владеешь, всё равно, ни хрена не работают, так что для тебя невелика потеря.
Хохот стал громче. Каждый раз, оказываясь в городе, Перри большую часть времени тратил на жалобы на то, какие же ленивые у него рабы. Льюис перешёл на серьёзный тон:
— В любом случае, Ли не намерен отнимать ничьих ниггеров. Всё это — сраное враньё.
— Но он и не хочет, чтобы мы продолжали ими владеть, — выкрикнул в ответ Джонас Перри. — Как мы будем без них собирать урожай? У вас, мистер Великий Заседатель Джордж Льюис, ниггеров всяко больше, чем у меня. Как вы будете собирать урожай без них?
Льюис задумался. Толпа зароптала. Коделл начал беспокоиться. Если митинг пойдёт неправильно, туда же, в неправильную сторону, уйдут и голоса. Он огляделся. Многие, подобно ему самому, стояли в напряжении, ожидая, что ответит Джордж Льюис. Помимо белых, он заметил на площади и несколько цветных мужчин и женщин. В митинге они не участвовали; им нужно было работать. Однако чем бы они ни занимались, их головы были повёрнуты в сторону трибуны, с которой некоторых из них недавно продали. Внезапно, Коделл осознал, что выборы, в которых они даже не участвовали, для них значили больше, чем для него или Джорджа Льюиса, или любого другого белого. Если Ли проиграет, он будет очень расстроен результатами голосования, но для них это будет означает утрату всякой надежды на свободу в ближайшие шесть лет.