Большому количеству старых интеллигентных семейств, но далеко не всем, удалось дать лучшее воспитание своим детям. Последние даже «шли в ногу с жизнью» и были членами пионерских и комсомольских организаций. Однако «Божие Богу, кесарево кесарю».
«Беспартийный актив», созданный в рядах молодых индустриальных рабочих, новой интеллигенции, студенчества[8], а также, хоть и в меньшей степени, других групп населения, сыграл большую роль в войне с Германией.
Будучи «проводником власти» в самой гуще населения, он помог советскому правительству, несмотря на исключительные поражения Красной армии, сохранить свое положение в стране. Само собой разумеется, что эта часть ленинградского населения встретила войну с большим подъемом и всяческими изъявлениями патриотизма.
Что же представляли собой политические настроения народа, т. е. основной массы ленинградского населения после начала войны с Германией? Если оставить вопрос о горе ряда семейств, вызванном мобилизацией и разлукой с мужьями, сыновьями, братьями, то надо сказать, что здесь появились большие надежды на избавление от тиранической системы большевизма. «Ленинградская правда» вынуждена была даже поместить несколько заметок о контрреволюционных выпадах запрятавшихся антисоветских элементов. Самый факт подобных сообщений в газете говорил, что сочли нужным пригрозить населению.
На улицах начали происходить инциденты, свидетельствующие о том, что народ ждет избавления и ему не терпится. Языки, несмотря на всю силу советского политического террора, начали, очевидно, «развязываться». По времени это относилось к августу – сентябрю 1941 года, периоду непрерывного отступления Красной армии и общего убеждения, что Ленинград будет взят. Я сам был свидетелем проявления антиправительственных настроений.
У Пяти углов во время оживленного людского движения подвыпивший рабочий (видимо, грузчик из порта) поссорился с каким-то сторонником советской власти. Недолго думая, он крикнул ему: «Ну, хорошо, скоро мы пойдем по квартирам, покажем кому надо». Рабочий был здесь же задержан и арестован. Ожидая трамвая вечером на Васильевском острове, недалеко от уличного радиорепродуктора, я обратил внимание на мрачного мужчину лет 50, тоже рабочего. Он куда-то решительно шагал, громко говоря по адресу вещавшего радио: «Все врут, все врут, все врут». Небольшая группа людей, бывших у трамвайной остановки, смотрела на него с явным одобрением. Какие-то три женщины у витрины магазина весьма откровенно рассуждали: «Что же Гитлер? Хуже, чем есть, не будет, а хоть церкви-то разрешат иметь и Богу молиться»[9].
Квалифицированный мастер из дореволюционных рабочих, живший в одном доме со мной и знавший еще раньше мою семью, откровенно говорил: «Наконец-то идет избавление и власть мошенников будет убрана». От немцев он не ждал хорошего, но считал, что самое главное – покончить с большевиками.
Подобные настроения, вообще, конечно, тщательно скрывавшиеся, характеризовали все слои ленинградского населения, от рабочих до высококвалифицированных специалистов. Наиболее видных представителей последних вывезли из Ленинграда, когда его окружали немцы, на самолетах. Некоторые из «обязанных уехать» сопротивлялись этому сколько могли. С одним большим человеком каждый раз, когда его привозили на аэродром, случался сердечный припадок, и он не мог лететь. Не летела, разумеется, и его семья. Так он и остался в Ленинграде, о чем сильно пожалел месяца через три. Немцы города не взяли, а сын его умер от голода. Подобных случаев было немало.
9
Перед войной на весь Ленинград было только три-четыре церкви. Уверения, что их было больше, неверны.