Настроения ленинградского, как и вообще всего русского населения, не могут вызывать какого-либо удивления. Кто прожил в России весь период так называемой социалистической реконструкции, тот знает, что основная масса населения только подавлена советской системой. Но сама-то эта система осталась для него искусственной и насильственной. К этому присоединялась еще исключительная тяжесть и нищета жизни.
Некоторые государствоведы доказывают, что в существе государственной власти есть элемент гипноза. Советский политический строй содержит, несомненно, элементы большого гипноза населения. Однако если сравнивать его с политическими системами других государств, то нужно будет констатировать исключительное отличие. Во всем, что касается внутригосударственной жизни, советский правительственный гипноз необычайно могуществен. Во всем, что выходит за пределы советского государства, правительственный гипноз абсолютно бессилен, так как никаким уверениям Кремля не верят. «Говорят, что водку пить запретят. Ну а если наше правительство захочет что сделать с народом, так добьется», – сказал как-то лет за семь до войны с Германией мой полотер, степенный обстоятельный мужчина, бывший гвардейский солдат. «Где там нам с Японией тягаться, – говорил он же вскоре после этого, – уж не задирали бы зря».
Это положение, несколько утрированное в вопросе водки, отражало общее мнение населения. Будучи сломлено морально, оно, быть может, особенно сильно верило в другой, потусторонний мир капиталистических государств, который не может быть таким плохим, как советский, и потому сильнее его.
Эта мысль укреплялась невольно в результате хаоса выполнений и недовыполнений хозяйственных планов, провалов, вредительств, «вылазок» врагов народа и т. д., каким характеризовалась жизнь Советского государства и о чем кричало непрерывно само же советское правительство. История позорной войны и провала с маленькой Финляндией в 1940 году, непосредственным свидетелем которых явилось ленинградское население, только убедила его, что, будучи сильно в расправах с собственным населением, советское правительство вовсе не сильно в борьбе с внешним врагом. Начавшаяся война с Германией и стремительное отступление Красной армии противно заверениям советского правительства, говорившего всегда только о войне на территории противника, не явились неожиданностью для ленинградского населения. С его точки зрения, это было вполне закономерно – где уж нам до Германии.
Верили не только в большую военную силу всякого несоветского государства, но и в его большую справедливость и просто разумность. Эта вера была присуща не только старой интеллигенции, а, что самое изумительное, широким народным массам, именем которых была осуществлена революция и происходило так называемое социалистическое переустройство России. Как-то на окопных работах под Лугой в небольшой группе людей заговорили о возможности артиллерийского обстрела немцами Ленинграда в случае их приближения вплотную к городу. Трое человек, из которых двое были дореволюционные рабочие, один из деревни – послереволюционный, воскликнули одновременно: «Немцы по Ленинграду стрелять! Нет, они не станут». Сказано это было с таким убеждением, столько здесь было невысказанной веры в то, что Германия несоветское государство и посчитается с мирным населением, что все невольно смолкли. Немцы, кстати сказать, стреляли отличнейшим образом по Ленинграду и именно по населению. Осенью, когда город был уже окружен, мне пришлось разговориться с одним из институтских служителей, солдатом Первой мировой войны. Речь зашла о переводе всех служащих на казарменное положение для подготовки их к борьбе с немцами[10]. Мой собеседник весело рассмеялся и воскликнул: «Ну уж если армии нет и до нас дойдет, так это прямо кричи немцам: “Дяденька, отпусти”». Затем он обстоятельно и деловито, как это умеет простой русский человек, рассказал свои воспоминания о плене в Германии. С первого же момента плена, когда немецкие кавалеристы пытались отнять у него сапоги, за что были жестоко наказаны офицером, и до работы в деревне, где был контроль государства, защищающий интересы как хозяина, так и работника, он видел справедливость и порядок. Переубедить бы его было трудно – в своем отечестве на протяжении 24 лет он видел только несправедливость и беспорядок. Эти настроения характеризовали вообще широкую гущу населения. Оно могло предполагать, что немцы идут как завоеватели, но оно было убеждено, что завоевать Россию невозможно, а вот советское правительство убрать возможно. Что же касается всяких временных переходных периодов жизни, то здесь все верили в «справедливость и порядок»: лучше под немецким игом, чем «несправедливость и беспорядок» в советском отечестве.
10
Осенью 1941 года, пока положение под Ленинградом не стало стабильным, большая часть мужчин – служащих и рабочих была обязана жить при своих учреждениях и предприятиях. Это называлось казарменным положением. Сведенные в специальные отряды, они проходили военное обучение и подчинялись режиму военнослужащих, являясь силой, готовой каждую минуту быть введенной в дело. Об этом подробнее дальше.