Вскоре после директора вернулись и другие сотрудники института. Они оставили ополчение в силу прямого распоряжения военных властей о возвращении назад всех лиц, не подлежащих строевой службе. Те же лица, которые независимо от ополчения должны были быть призваны в строй, задерживались. Часть их пошла на фронт в полках ополчения. Часть была передана в обычные армейские войска. Отдельные же лица сумели каким-то образом вернуться все-таки назад в институт. Из работников института, не подлежащих строевой службе, остались в ополчении два человека. Первым был научный сотрудник, член партийного комитета института, человек, больной чахоткой. Причины оставления его в ополчении остались мне неизвестны. Возможно, он не захотел воспользоваться новым распоряжением, будучи действительно убежденным добровольцем. Вообще я его знал как честного человека.
Другим лицом явился тот самый молодой сотрудник, что так искренне выступал на институтском собрании 3 июля. По своим физическим данным он не годился к строевой службе. В казармах ополчения ему пришел на помощь знакомый комиссар, устроил в охрану одного из пунктов Ленинграда, где происходил подъем аэростатов. Обязанности там были действительно несложные, но формально он перешел на положение красноармейца обычной армейской части. Это и определило его судьбу. Недели через две произошла реорганизация системы охраны этих пунктов, и его, как красноармейца, отправили сразу в действующую часть. Всякие попытки объяснить, что он никогда не был на военной службе и не умеет стрелять из ружья, были безрезультатны. Через неделю нахождения на фронте он был ранен. По излечении в госпитале, так же не обученный, пошел опять на фронт, где вскоре был убит. Мне не пришлось с ним говорить в те горячие дни. Его настоящие настроения остались неизвестными. Известен стал только большой скандал, устроенный его женой в институте после первого отправления на фронт. Она кричала, что будет жаловаться и что вообще это безобразие завлечь человека, освобожденного от строевой службы, и не похлопотать за него как за ценного специалиста. Жаловаться она, конечно, не стала, а попытку найти мужа, когда он был привезен раненным в Ленинград, о чем известил почтовой открыткой, сделала. Однако и это оказалось безрезультатным, хотя помогали некоторые работники института. На всех эвакуационных пунктах Ленинграда творился такой хаос, что получить справку, найти человека оказалось невозможным. Через некоторое время от него снова пришла открытка, но уже не из Ленинграда, а из Вологды, что он перевезен туда. Потом последовало второе отправление на фронт и смерть.
Исключая эти два случая, результат «добровольного вступления в ополчение» оказался в моем институте абсолютно тот же, что и в консерватории. Сотрудники последней только избавили ряд учреждений от ненужных хлопот, начиная с поисков командного состава и кончая устройством нар в помещении занятых под казармы зданий, что представляло также известную проблему. Ну, там было много людей, а главное – методы вербовки оказались отличными. Моим сотоварищам пришлось действовать в других условиях.
Если мой институт был исключителен по методам вербовки добровольцев, то, пожалуй, таким же исключительным он оказался по умению этих добровольцев вернуться назад[18]. В других местах было хуже. Ряд сформированных полков народного ополчения был отправлен сразу же на фронт. Возможно, там преобладали лица, знавшие строй прежде, но среди них было много и попавших случайно. На фронте ополченческие части, разумеется, реорганизовывались, сливаясь порой с обычными армейскими, и многие лица совершали карьеру, аналогичную убитому сотруднику моего института. Будучи на окопных работах, я встретил в одной деревне двух пожилых интеллигентных красноармейцев. Один из них едва таскал ноги. Записавшись в ополчение для борьбы на улицах Ленинграда, они оказались через неделю бойцами действующей части на фронте. Их настроение, несмотря на природную склонность к юмору и известную закаленность (большой охотничий стаж в сибирской тайге), было унылым.
18
Вообще это возвращение произошло абсолютно везде. Уже глубокой осенью одно лицо из сильных мира сего сказало мне дружески: «Мало в вас советского патриотизма. Это жаль. А все-таки вы честнее сделали, отказавшись прямо от вступления в ополчение, чем вся эта публика, начиная с моего сына, что поспешила записаться с тем, чтобы потом сразу же вывернуться оттуда».