Будучи свободен, я остался сидеть на бревне невдалеке от этого дома. Вскоре стало совсем темно. К дому продолжали подъезжать группы новых людей, все с теми же револьверами и гранатами. Через некоторое время ко мне подошел молодой человек, несший наружную охрану дома. На нем был весьма приличный костюм (по советским условиям), в руках он держал новую винтовку. Мое присутствие его не удивило. Было известно, что в деревне размещены приехавшие на работы ленинградцы. Узнав же, что я работаю в высшем учебном заведении, он очень тепло со мной разговорился. Молодой человек окончил последний класс местной средней школы, после которой намеревался уехать в Ленинград, продолжать свое образование в вузе. Война разрушила все планы. Как комсомолец он был взят в народное ополчение на вторую или третью неделю после начала войны. Я невольно спросил, указав глазами на винтовку, умеет ли он владеть ею. Молодой комсомолец грустно покачал головой: «Сказали, чтобы был отряд народного ополчения и все… а там владеют или не владеют винтовкой… никто об этом не думал». Настроение моего собеседника было вообще очень тяжелым – полное разочарование в богах, каким поклонялись. Оснований для этого было много: не только формирование и отправка на фронт отрядов ополчения из необученных мальчиков, но и стремительное отступление Красной армии, противно правительственным обещаниям, нежелание крестьян уходить от немцев и поведение самих немцев… О последнем ему рассказывали товарищи-комсомольцы, бежавшие из Осьмина, после того как туда вступили немцы. Вместо ожидаемых зверств и истязаний населения немецкие офицеры раздавали подарки (пакетики с гостинцами) крестьянским детям, чуть ли не лобызались с отдельными пожилыми крестьянами и обещали всем лучшую свободную и богатую жизнь. Прощаясь, молодой человек рассказал, что в доме, у которого мы сидели, находятся бежавшие из Осьмина партийный комитет с исполкомом. Сейчас же сюда подтягивается большой партизанский отряд, который будет несколько реорганизован и отправлен в тыл немцам. Сообщение о поведении немцев в занятых деревнях очень заинтересовало меня. За время войны это были первые сведения, полученные из «первоисточника». В ближайшие же дни я постарался узнать все возможное о взаимоотношениях «осьминских дивизий», как называли их в нашей колонне, с осьминским населением. Несколько крестьян Твердяти и других деревень, через которые нам пришлось позже проходить, подтвердили сведения комсомольца. Одна же пожилая крестьянка, бывшая у больной дочери в Осьмине и пробравшаяся оттуда после занятия его немцами, воспроизвела мне весьма красочную картину первой встречи представителей немецкого командования с населением села[23]. Часа через два после вступления немецких отрядов, по ее словам, крестьянам было предложено собраться на сход в один из центральных пунктов Осьмина. Там к ним вышла группа немецких офицеров, больше все пожилые. Один из них сказал речь на русском языке. Говорил не то чтобы отлично, но понять можно было. Содержание речи было таково: «Теперь вы с нами и все будет хорошо. А там (движение рукой на восток) руссы. Это очень плохие люди. Забудьте о них. У вас ничего нет с ними общего». В заключение собрания действительно имела место раздача для детей заранее приготовленных пакетиков с леденцами и печеньем. Вдохнула ли моя собеседница отравляющий воздух «несоветского» мира, рассчитывала ли на свой преклонный возраст или мое такое счастье не внушать опасения людям, а может быть, все вместе взятое, но были-таки мне показаны «вещественные доказательства» – обертки от конфет и печенья, доставшихся ее внуку в Осьмине. Конечно, было интересно, – «несоветское» все-таки.
Мое внимание привлекла, разумеется, речь офицера. Наряду с осторожностью армейского руководства частей, попавших в окружение, здесь уже были видны «когти» немецких нацистов, или, как их чаще называли, фашистов. Крестьянское население Ленинградской области, относимой, видимо, к Ингерманландии, пытались противопоставить «руссам» – москалям. Когда я в ближайший вечер рассказал об этом нескольким коллегам, с которыми был более близок, то все задумались и были явно расстроены. Выяснилось новое положение. Советская пропаганда, которой никто не хотел верить, подтверждалась. Сделать какие-либо общие выводы было, конечно, невозможно, но отдельные факты являлись уже симптоматичными. Очевидным было и то, что немецкий офицер, выступивший перед русскими с уверением, что они нерусские, а «русские» – это очень плохие люди, мог быть прежде всего смешон.
23
Очень многие люди, начиная с моего собеседника-комсомольца и кончая этой крестьянкой, говорили, что немецкие солдаты, в частности мотоциклисты, совершенно не обращали внимания на проходящее гражданское население, будь это мужчины, будь это женщины. Хуже было на советской стороне, где, наоборот, всех задерживали, проверяя удостоверения личности, иногда просто арестовывали.