Жизнь в Твердяти с первого же дня была подчинена строгому порядку. «Военное руководство», в руках которого мы оказались, обладало достаточными организационными навыками. Нашу колонну разделили на несколько больших отрядов. Каждый отряд получил свой участок работы. Внутри отрядов было также заранее предусмотрено распределение отведенной территории между группами. Моя группа, например, весь период нахождения в Твердяти работала изолированно, находясь на расстоянии 100–150 метров от ближайших соседей. Не было уже ни недавней бестолковщины, ни ненужной потери времени. Все происходило довольно четко, начиная с точного часа выхода на работу. Условия последней между тем были значительно тяжелее, чем раньше, так как копать противотанковые рвы нужно было на расстоянии 4–5 километров от Твердяти. Выходили часов в 10 утра и возвращались поздно вечером. Рабочий день равнялся по-прежнему 8 часам, причем в полдень давался один час на отдых. Продовольственный вопрос оставлял, разумеется, желать много лучшего, начиная с пребывания без горячей пищи в течение 11–12 часов. В обеденный перерыв удавалось единственно вскипятить воду, которую пили с черным хлебом. Надо все же сказать, что в продовольственном вопросе военное руководство вольно или невольно, но сделало сразу же такой «ход конем», который помог ему лучше овладеть пригнанными людьми в чисто психологическом отношении. По приходе в Твердять, как я говорил, было объявлено, что раньше чем через 30 часов, т. е. к вечеру первого дня работы, ни на какое продовольствие рассчитывать нельзя. Между тем утром первого дня последовал сюрприз. Голодным людям, приготовившимся выходить на рытье рвов, сообщили, чтобы они прислали своих бригадиров за получением хлеба. Одновременно же стало известным, что одна из бань в Твердяти превращена в кухню и там варится чечевичный суп. Работы же начнутся только после обеда. У основной массы людей появилось невольное чувство, что дело поставлено на «серьезные начала» и «покопать» придется. Это можно было видеть во многом. Наиболее «сознательные» люди, сами энергично работавшие и призывавшие к такой работе других, явно повеселели. Наиболее «строптивые» люди замкнулись и совсем ушли в себя. Многие, используя свободное утро, занялись бритьем, приведением своих вещей в порядок, просто чтением книг и газет с видом людей, находящихся в какой-то длительной экспедиции. Даже наименее «сознательные» люди колонны – пожилые женщины, работницы всевозможных предприятий, и те признали «неизбежность» продолжения работ. Однако их реакция была воистину изумительна. Они не кричали и не стенали, как это делали отпущенные домохозяйки, они гадали. В значительном количестве домов Твердяти в то солнечное утро в женских кружках происходило гадание: когда же все-таки удастся вернуться домой. Откуда-то появились карты, нашлись и специалисты-гадалки. Это было, конечно, сильным проявлением, если не внутреннего протеста, то просто горя. Подобные вещи преследовались не только законом, но и всей советской общественностью и, казалось, должны были бы быть давно забыты. Даже Ваня Родионов, родившийся и выросший в деревне, где перестройка быта шла более замедленно, с исключительным интересом наблюдал: «Как это сразу и за карты ухватились». Продолжением работ он был, кстати, доволен, перенося всяческие лишения без большого труда и считая, что лучше они, чем полк народного ополчения, из которого обязательно угодишь на фронт. Также он говорил, что нахождение на трудовых работах несколько гарантирует и от призыва по мобилизации в силу самого факта отсутствия[24]. Функционирование бани, превращенной в кухню, обеспечило нам каждый день перед выходом на работу по тарелке чечевицы. Кроме того, выдавалось 800 граммов хлеба в день на человека. Горячую воду утром и вечером нужно было кипятить самим, причем крайне сложным являлся вопрос топлива. Было, конечно, очень голодно, но тем не менее в работу втянулись. Установились даже специальные выражения от обращения к бригадиру «ну-ка, засеки время», до неизменной «перекурки».
Сами работы остались у меня в памяти. В нашей группе благодаря большому отсеву больны было уже только 14 человек: я и два старших научных сотрудника, 2 канцеляристки, 7 студенток, истопник (Ваня Родионов) и кладовщик института. Студентки и научные сотрудники числились формально в отпуске, остальные были оторваны от своих прямых обязанностей. При рытье рвов происходили частые неполадки. Младший лейтенант подойдет, скажет: «Так рыть»; старший лейтенант заглянет, спешит заметить: «Нет, не так, а так». Представитель гражданской части, техник по образованию, даст еще какое-нибудь другое указание. Каждое утро в группе происходили невольные споры на тему «Как делать?». К счастью, с нами были два человека, хорошо разбиравшиеся в таких вещах. Во-первых, Ваня Родионов, и, во-вторых, один старший научный сотрудник. Они и направляли работу, хотя это было нелегко. Бригадир группы, один из старших научных сотрудников, назначенный директором института, а также обе канцеляристки были крайне строптивыми людьми и с большим самолюбием, хоть в деле ничего не понимали. На бригадира между тем равнялись невольно студентки. Ваня Родионов приходил порой в отчаяние, заявляя: «Это, товарищи, у нас артель “напрасный труд” получается». Однако все-таки рыли. Но как рыли? Ваня Родионов и старший научный сотрудник, способный к таким делам, – хорошо; кладовщик больше с лопатой стоял; студентки все как назло слабенькие попались; канцеляристки были как канцеляристки; я и другой старший научный сотрудник тоже не очень преуспевали. Бывало, посмотрит Ваня Родионов на кого-нибудь из работающих, посмотрит, крякнет, пойдет к лесу, где сваленные лопаты лежат. Принесет оттуда какую-нибудь, даст: «Эта лучше, острая… За такую лопату в Ленинграде мне “маленькую” поставить придется». К концу дня, иногда раньше, получался все же противотанковый ров заданных размеров. Даже Ваня доволен. Обойдет весь участок, лопатой любовно пригладит. «Начальству, – скажет, – надо с лакировочкой сдать». Но тут же прибавит: «Оно, конечно говоря, если как следует, работы тут всего мне одному, да и то не на полный день». Сравнения – вещь опасная, но в те дни мне невольно думалось: не похоже ли немного это строительство на строительство всей страны. И потому, как энергично были приведены в действие все возможные силы, и потому, как нелепо они зачастую использовались.
24
В этом он, кстати, не ошибся. Повстречав меня на следующий день по возвращении в Ленинград, он рассказал, что дней шесть назад ему приносили повестку из военкомата. На мой невольный вопрос: «Так что же он пойдет?» – последовал ответ: «А с чем идти, повестку унесли назад, идти не с чем». Через несколько дней после этого ему удалось уехать в свою деревню.