Что касается населения, следует сказать, что для его большей части был очевиден не просто проигрыш, но очень скорый проигрыш войны. Даже среди наименее образованных людей находились любители, бравшие географическую карту и определявшие среднее расстояние отступления в день советских армий. Полученные результаты они сопоставляли с таким же показателем отступления польской армии в 1939 году. Память о последнем была очень сильна, о чем позаботилось советское правительство, чересчур много говорившее о незадачливых польских правителях. Остановка немцев под Ленинградом и начало голода не изменили положения. Все думали: главное – это Москва; она будет взята в первую очередь, что определит многое; именно туда направлены основные немецкие силы. Быть может, здесь выступила психология советского обывателя, но некоторые полагали, что решающие дни – это 7–8 ноября – годовщина Октябрьской революции. Даже 2–3 преподавателя высшей школы, члены партии, зная мою привычку следить за всей советской печатью, осторожно спрашивали, «не читал ли я где-нибудь, не говорил ли Гитлер, что к ноябрьским праздникам будет в Москве?». Эти тревожились по-иному. Так уж воспитан советский человек; военный успех, хотя бы и противника, если возможно, должен быть связан с общеполитическим эффектом. И люди ждали, напряженно ждали. В большом количестве статей, напечатанных в эмиграции, любят вспоминать речь Сталина 3 июля и бульканье воды, прерывавшее эту речь. В сознании ленинградцев, зажатых в тиски блокады и внимательно наблюдавших за событиями остальной страны, осталось еще одно впечатление – поведение Сталина в октябрьские дни, начиная с приказа о расстреле на месте, без суда и следствия, всех замеченных в ведении противоправительственных разговоров на улицах Москвы и кончая все-таки тем же октябрьским парадом войск перед лавиной немцев, наступающих на город.
«Сталин остается Сталиным», – говорили в староинтеллигентских кругах по поводу приказа о расстреле без суда и следствия. «Эти, известное дело, просто не сдадутся; вон все командующие поотыскались; уж с Кутузовым там или без Кутузова, защищаться будут, а ты как думал?» – доносилось из темноты очереди, ставшей в 5 часов утра за хлебом[29]. Прошли ноябрьские праздники, Москва взята не была. Пошел 25-й год Октябрьской революции. Он был много тяжелее ее первого года. Люди ждали, еще больше голодали. Кончился ноябрь. Голод усиливался. Началась массовая смертность. В интеллигентских кругах, ожидавших немцев, появились разговоры – какие все-таки они мерзавцы, не берут города. В народе тоже пошли толки: «Не иначе нарочно морят, чего им нас жалеть». Партийный состав и беспартийные сторонники власти молчали, выполняя свои обязанности и ожидая, что будет дальше. В это время произошли события, определившие все. В первой половине декабря вместо неопределенных слухов относительно того, что творится под Москвой, пришли точные сведения: немцы отброшены, советские войска наступают. Несколько позже в город просочились сведения из народных источников: в Красной армии произошел перелом – армия поверила в свои силы; планы немцев явно нарушены.
29
С командующими: Ворошиловым, Тимошенко, Буденным – действительно получилось комично. Армии катились так стремительно назад, что многие невольно задумывались, а где же командующие фронтами, о которых решительно ничего не слышно? Только газеты, посвященные 7 ноября, сообщили названия тех провинциальных городов, в которых Тимошенко и Буденный принимали ноябрьские парады. Ворошилов оказался, кажется, в Москве. Что касается Кутузова, то, как известно, в своей ноябрьской речи Сталин вспомнил русских полководцев.