В самом деле буква «Т» имела в обоих письмах один и тот же характерный завиток. Я бросился к ногам кардинала.
— Ради справедливости, попранной ногами, — вскричал я, — ради останков человека, обвинённого напрасно самым жестоким образом, ради вашего собственного величия, монсеньор, начните процесс над злодеем Филиппом, изменником своему королю! Уличите его во лжи! Возвратите бедному ребёнку возможность носить его имя, омытое от бесславия!.. Сделайте это, монсеньор, и Всевышний благословит ваше правление, начатое великим делом правосудия. Он сделает из вас величайшего министра, какого когда-либо имела Франция!
Кардинал оставался безмолвен и смотрел на меня, нахмурив брови.
— Разве вы не поняли, — сказал он наконец, — что роль, которую обстоятельства вынудили меня сыграть в интриге графа де Трема, побуждает меня молчать об этом, пока я буду иметь власть, а я надеюсь, что это продолжится, пока я жив.
— А если я воспользуюсь вашими признаниями, — сказал я с порывом негодования, — и прямо обращусь к королю?
— Вы помешались, — презрительно отвечал министр. — Одним словом я могу приказать вас арестовать и... уничтожить как сообщника кавалера Рене. Отчего ваша горячая братская любовь пс побудила вас отомстить своей рукой графу Филиппу?
— Спаситель запрещает месть... Только меч закона даёт осуждённому время раскаяться.
— Вы человек достойный, — сказал кардинал. — У вас благородное и нежное сердце, которому не место в нашей жестокой эпохе. Теперь, когда я узнал вас хорошо, я вам сообщу, зачем вас привезли сюда. Я хочу загладить, насколько мне позволяют политические соображения, несправедливость судьбы к дочери благородного и несчастного Рене. Я беру на себя участь сироты, она будет моей воспитанницей так же, как и вашей. Конфискация лишит её всего, когда она сделается совершеннолетней, я назначу ей богатое приданое. А пока она должна получить воспитание, достойное её блистательной будущности. Она не воротится с вами в этот бедный Лаграверский замок, запрятанный в глуши Лангедока. Я отдам её в монастырь визитандинок[2] в Париже, в убежище самых знатных сирот. Я знаю, что мадемуазель де Нанкрей протестантка, но вы сами добрый католик и не станете сопротивляться, чтобы ваша племянница воротилась в лоно истинной церкви».
Глава IV
МЕМУАРЫ
ерез неделю Валентина де Нанкрей отреклась от кальвинизма, не понимая всей важности этого поступка, потому что ей только что минуло девять лет.
Она вступила в монастырь визитандинок как пансионерка. Кардинал приказал обращаться с нею как с богатой наследницей; он условился со мною, чтобы она продолжала называться Лагравер, потому что имя Нанкрей было хотя и несправедливо, но презираемо. Кардинал из деликатности оставил мне всю власть над моей воспитанницей. Он потребовал, чтобы его благодеяния приписывались мне, поручив госпоже Комбале действовать от моего имени, пока я буду в Лангедоке, чтобы заботиться о благосостоянии Валентины в монастыре.
Я уехал из Парижа и вернулся в Лагравер к сыну моему, Морису, ибо почувствовал тоску от разлуки с моим любимым ребёнком».
Так оканчивался отрывок мемуаров, составлявший продолжение истории дома де Нанкрей.
После рассказа о свидании с кардиналом рукопись Норбера теряла отчасти свой официальный характер. Далее следовали личные впечатления, записываемые каждый день. Но каждый параграф в этих записках содержал пропуски, доказывавшие, что Норбер не касался иногда своих записок по целым месяцам, однако каждая часть этой мозаики без определённого рисунка всегда имела отношение, иногда одною фразой, иногда одним словом, к существованию Валентины.
Непосредственно после той главы, которую прочла Валентина, Норбер написал эти строки:
«Январь 1625 года. Я только сегодня кончил ту часть летописи Нанкрейской, которая относится к жизни кавалера Рене.
5 января граф Филипп де Трем, полковник полка, носящего его имя, и гувернёр Гастона Орлеанского, брата короля, скончался почти скоропостижно в Париже на пятьдесят пятом году жизни. Из четверых его детей один старший сын его Роберт присутствовал при его последних минутах, которые продолжались так недолго, что умирающий не мог получить помощь религии. Его скоропостижная смерть не дала ему времени раскаяться, и его похороны, лишённые присутствия представителей Бога на Земле, служат, может быть, знаком его осуждения в другой жизни.