Порывшись, Фан обнаружил китайский перевод «Основ логики» и вернулся домой довольный, как монах Сюаньцзан[119], привезший некогда в Китай буддийские каноны. Поскольку учебных пособий студентам здесь не найти, подумал он, неплохо было бы размножить эти «Основы» на мимеографе, но тут же решил, что делать этого не следует: пусть учащиеся записывают его лекции и удивляются глубине его знаний. К тому же он всего лишь доцент — стоит ли стараться добывать для студентов дополнительные материалы? На первой лекции он поговорит о нехватке книг в тыловых районах, посочувствует своим слушателям и скажет, что именно в таких условиях чтению лекций возвращается первоначальный смысл. Ведь это искусство процветало до изобретения книгопечатания. А когда имеются книги, вроде бы нет необходимости слушать лекции, тратить время лектора и студентов. Эта мысль так понравилась Фану, что он с некоторым даже волнением предвкушал реакцию слушателей.
Фану и его спутникам, прибывшим в среду, Гао Суннянь разрешил приступить к занятиям со следующего понедельника. В течение оставшихся дней у Чжао Синьмэя, любимца ректора, было множество посетителей, Фана же мало кто навещал. Только что созданный университет был невелик: за исключением студенток и отдельных преподавателей, успевших привезти сюда семьи, все жили в одном большом саду. Здесь особенно ощущалась оторванность от огромного, шумного мира. Однажды, когда Фан готовился к лекциям, к нему пришла Сунь. Она заметно порозовела после окончания дорожных мытарств. Фан хотел позвать Синьмэя, но Сунь сказала, что только что была у него: в комнате шумно и накурено — идет совещание преподавателей политологии, и она не осталась.
Фан усмехнулся:
— Да уж, политики — мастера устраивать дымовые завесы!
Сунь улыбнулась остроте и сказала:
— Я пришла поблагодарить господ Фана и Чжао. Вчера университетская бухгалтерия оплатила мне путевые расходы.
— Я здесь ни при чем. Это Чжао у них выцарапал.
— Нет, мне все известно, — мягко возразила Сунь. — Это вы напомнили господину Чжао. Вы еще на корабле… — Тут она поняла, что сказала лишнее, покраснела и оставила фразу неоконченной.
Фан понял, что девушка слышала все, что было сказано тогда на пароходе, и, глядя на нее, сам засмущался: румянец стыда, как зевота, как заикание, имеет свойство передаваться от одного человека другому. Фан почувствовал себя так, словно он увязает в болоте, и поспешил переменить тему разговора:
— Словом, все в порядке, теперь у вас есть средства на обратную дорогу. Вот и отправляйтесь поскорее, вам нет смысла оставаться здесь надолго.
Сунь по-детски надула губы:
— Я и сама хочу уехать, каждый день о доме вспоминаю! Даже отцу об этом написала. Как подумаю, сколько еще осталось до летних каникул, тоскливо становится.
— Так всегда бывает, когда впервые уезжаешь из дома, потом станет легче. Вы уже виделись с заведующим отделением?
— Ой, я так боюсь! Господин Лю хочет, чтобы я вела одну английскую группу, а я совсем не умею преподавать. Но он говорит, что все четыре группы занимаются одновременно, преподавателей же вместе с ним как раз четверо, так что мне не отвертеться. Я посмотрела — все студенты выше меня ростом и на вид такие страшные.
— Ничего, привыкнете. Я тоже никогда не преподавал, наверное, поначалу не будет получаться. Главное — тщательно готовиться к занятиям.
— Мне дали группу, показавшую худшие результаты на вступительных экзаменах, но если бы вы знали, господин Фан, как мало подготовлена я сама! Я думала, что смогу здесь поработать над собой год-другой, так нет же — меня сразу выставляют на позор. А ведь можно было поручить эту группу иностранке!
— Как? Здесь есть иностранка?
— А вы не знали? Это супруга заведующего историческим отделением Ханя. Я ее не видела, говорят, очень худая, одни кости. Одни совершенно уверены, что она из русских эмигрантов, другие считают ее еврейкой, — бежала, говорят, из Австрии перед вторжением Германии, а муж называет ее американкой. Господин Хань добивался назначения ее профессором отделения иностранных языков, а господин Лю не согласен, говорит, что английский она знает плохо, а русский и немецкий сейчас не в ходу. Господин Хань рассердился и сказал, что господин Лю сам не умеет говорить по-английски. Подумаешь, мол, написал несколько учебников для средней школы да побывал за границей на летних курсах — вот и весь его багаж. Господин Гао насилу разнял их, теперь господин Хань хочет подавать в отставку.