Размышления Фана прервал донесшийся сверху звонкий женский хохоток — словно кто-то разбил стеклянную крышу оранжереи. Затем послышался голос Синьмэя: «Ну, хорошо, идите, только не поскользнитесь, как вчера». И снова рассыпался женский смех, а потом открывались и с хлопаньем закрывались одни и другие двери. «Фань добилась-таки своего, — подумал Хунцзянь. — Этим смехом она по существу объявляла всему университету, что она и Синьмэй отныне стали любовниками. Бедный Синьмэй, как он, наверное, сердится». Фану жаль было Синьмэя, и в то же время он чувствовал, что распространяемые о нем самом сплетни уже не кажутся ему столь серьезными. Он хотел было закурить, но в комнату без стука вошел Синьмэй и отобрал у него сигарету.
— Что же ты не пошел провожать Фань? — спросил Хунцзянь, но Чжао не ответил. Затем он сделал несколько глубоких затяжек и воскликнул:
— Damn![133] Сунь Жоуцзя, эта маленькая негодница, пришла на свидание к Лу Цзысяо и зачем-то привела с собой Фань. Как только встречу ее, непременно отчитаю.
— Зачем же понапрасну обижать человека? Ты же сам, если помнишь, на пароходе говорил, что любовь часто начинается с одолженной книги. Вот твоя теория и подтвердилась! — рассмеялся Фан.
Синьмэй тоже не сдержал улыбки:
— Я и вправду говорил такое? Но уж будь спокоен, из этих пьес, что она принесла, я не прочту ни строчки. Если тебе интересно — можешь полистать, они у меня на столе лежат. А заодно открой там окно. Мне вообще-то совсем не жарко сегодня. Я еще с утра раздул жаровню с углями, а она явилась вся в румянах и пудре — не продохнешь. Хотел закурить, так она, видите ли, не любит табачного дыма. Распахнул окно, она тут же принялась чихать. Ну, я перепугался и опять закрыл. Если бы она у меня простудилась, мне бы с ней век не разделаться.
— У меня тоже голова кружится, я не пойду наверх, — сказал Фан и, кликнув коридорного, велел ему открыть окно в комнате Синьмэя и принести книги. Тот собрал все, что было на столе. Фан раскрыл один томик с пьесами — на первой странице было написано: «Дорогой И от автора» и стояла его печатка.
— Какая фамильярность! — пробормотал Фан, раскрыл другой томик и вдруг закричал:
— Синьмэй, а вот это ты видел?
— При ней смотреть она не дала, а сейчас мне уж и не хочется, — ответил Чжао, но книгу тем не менее взял. На ней значилось: «То my precious darling from the author»[134]. Чжао издал возглас удивления, взглянул на подпись автора и спросил приятеля, не знаком ли он случайно с этим драматургом.
— Даже имени его не слышал. А что, ты собираешься вызвать его на дуэль?
Чжао презрительно хмыкнул и проворчал про себя:
— Смешно! Противно! Гнусно!
— Это ты мне говоришь или ворчишь на Фань? А она тоже чудачка, дает тебе книги с такими надписями!
— You baby![135] — воскликнул Чжао, как заправский американский студент. — Неужели тебе непонятна ее тактика? Но дело не в ней, это все интриги госпожи Ван. Как говорится, лучше всех развяжет веревку тот, кто ее завязывал. Завтра же поговорю с ней. Хочешь, пойдем вместе?
— Ну уж нет. Я к госпоже Ван идти не хочу, да и тебе советую бывать у нее пореже — она на тебя, кажется, произвела впечатление. В этой глуши, где у нас нет никаких развлечений, надо избегать сильных эмоций.
Чжао покраснел:
— Не мели чепухи. Это ты, наверное, находишься под впечатлением.
Чувствуя, что вот-вот выдаст себя, Фан пробормотал:
— Ладно, иди, иди. Только как быть с пьесами — вернешь их через госпожу Ван?
— Нет, возвращать в тот же день неловко. Завтра она будет ждать моего ответного визита, но я подожду до послезавтра и отправлю книги с рассыльным.
«Похожая ситуация уже была полчаса назад», — подумал Фан. Он достал лист бумаги, завернул в нее книги и с серьезным видом передал приятелю:
— Для тебя мне не жалко дефицитной бумаги. Отдай пакет рассыльному и попроси его быть внимательнее, ведь на книгах автографы знаменитых людей.
— Знаменитых? Эти литераторы сами себя, конечно, считают знаменитостями. Они даже подписываются разными псевдонимами, боясь, что одно имя не выдержит бремени такой славы. Слушай, может быть, сходим поужинать, а то я устал, хотя ничего не делал!
— Сегодня мне положено ужинать со студентами. Но это не важно, ты иди заказывать ужин, а я немножко посижу с ними и сбегу.
Во втором семестре занятия у Фана пошли лучше, и его отношения со студентами стали налаживаться. Четверо студентов, которых он должен был опекать, время от времени приходили к нему и рассказывали немало полезного. Слушая их, Фан чувствовал, что хотя сам еще недавно учился в университете, все же для своих студентов он — представитель старшего поколения и уже не может относиться к происходящему так, как они, — настроения и интересы у них совсем разные. Он мог лишь изумляться тем коллегам, которые не ощущали возрастной грани, отделявшей их от учащихся. Или ощущали, но не признавались в этом? Несмотря на прогресс науки, человек еще не может одолеть природу, а возраст, пол, потребность в пище, смерть — все это дано нам природой. Иногда разница в возрасте, думал Фан, оказывается сильнее даже сословных различий. Как бы ни объединяли пожилых и молодых общие политические взгляды, научные воззрения или увлечения, однако возрастная грань неизбежно их разделяет; так на фарфоре бывают незаметные на первый взгляд трещины, которые при резком толчке сразу же себя обнаруживают. Может быть, пройдут годы, и он снова потянется к молодежи, чтобы в общении с нею согреть свою стынущую кровь? Вот старик Лю с физического отделения лезет всюду, где собираются студенты, а Ван Чухоу — тот взял себе молодую жену.