Во-первых, этот спутник должен понимать его. Но понимать так, как критик понимает гениального писателя, не будучи в состоянии подражать ему. Он, спутник, не должен стремиться к созиданию, соперничая с ним, богом. Он может лишь соглашаться, одобрять и как можно больше льстить, ибо…
Во-вторых, главная задача спутника — удовлетворять божье тщеславие. Следует славить господа без устали и без раздумий, как приживальщик славит хозяина, как подкупленный политикан или газетный репортер — своего патрона. Но никакого подкупа не будет, восхваления должны быть следствием душевной признательности и радостной почтительности, а потому, в-третьих, спутник должен быть преданным и искренним, как — как кто? Этого не мог сказать не только наивный, неискушенный господь, но и мы, постигшие все тонкости отношений между отцами и детьми, старшими и младшими братьями, мужчинами и женщинами, хозяевами и слугами, начальниками и подчиненными, вождями и их приверженцами.
Есть люди, которые мучаются бессонницей, если перед отходом ко сну задумаются о чем-нибудь; другие незаметно погружаются в сон, перескакивая с одной мысли на другую. Бог, по всей видимости, произошел от второй группы людей: раздумья быстро увлекли его однажды в царство сна. Во сне его окружал все тот же покорный ему мир, все те же пустынные горы и воды, в которых отражался его лик. Ощутив порыв вдохновения, бог отыскал клочок земли, зацепил добрую пригоршню глины и стал лепить фигурку, глядя на собственное отражение. Потом он подул на фигурку, та ожила и припала к его ногам, восклицая: «О всеведущий, всемогущий владыка! Я никогда не устану воспевать тебя!»
Изумление и радость бога не поддаются описанию. Может быть, в какой-то ничтожной степени мы могли бы понять его чувства, если бы представили себя маленькой девочкой, чья кукла стала звать ее «мамой»; или студенткой, услышавшей, как фотография голливудской звезды на стене вдруг запела любовную песенку, подмигивая при этом. Но нам это трудно вообразить.
Только в этот момент выяснилось, что содержащиеся в священных книгах всех религий рассказы о сотворении людей из глины на самом деле были пророчествами. Бог и сам не понимал, что находится во власти сна, что этот оживший комок глины есть лишь материализованный сон. Ему казалось, что действительно появилось такое забавное существо и отныне он может не прибегать к самовосхвалениям, чтобы потешить свою душу. Ведь самые приятные славословия — те, которые исходят из чужих уст, если, конечно, восхваление содержит все то, что хотелось услышать. Не исключено, что каждый из нас создает во сне такого восхвалителя. Проснувшись, это сделать куда труднее — приходится иметь дело с реальным человеческим материалом, а это, как правило, не дает желаемого результата.
Появившись на свет после исчезновения человеческого рода, господь бог получил, нежданно-негаданно, немало преимуществ. А если бы люди еще существовали на земле? Враждовали бы, к примеру, два народа, и набожное племя А стало бы просить бога покарать племя Б, а не менее богобоязненное племя Б молило бы о наказании племени А. Что оставалось бы делать ему, справедливому и мудрому? А сейчас такая щекотливая ситуация была исключена. Или взять сотворение человека во сне. Если бы еще существовали литераторы, они непременно развернули бы дискуссию. Бога обвинили бы в натуралистическом уклоне: коль скоро он избрал такой низменный материал, как глина, значит, он невысокого мнения о человеческой природе. В то же время можно говорить и о склонности всевышнего к классицизму, утверждающему, что «всякое творчество основано на подражании»: всемогущий, он не смог не подражать собственному отражению, чтобы вылепить человека. Но либо теория классицизма неверна, либо у бога недостало умения, либо, наконец, лик божий был безобразен, но только созданная по его подобию человеческая фигурка не радовала глаз. Бог решил, что в этом, скорее всего, повинно, помимо его неопытности и неловкости, плохое качество глины. Тогда он отыскал почву мягкую и рассыпчатую — как раз ту, в которую Линь Дайюй[156] в незапамятные времена захоронила цветы, — тщательно растер ее, смочил утренней росой из тенистых ущелий, изучил достоинства и недостатки первой фигурки и только потом вновь заработал своими уже приобретшими навык пальцами. Вглядываясь в речные перекаты, он придал новой фигурке округлые формы; у ранней зорьки он взял розовый цвет и окрасил человеку щеки; с небосвода он соскреб голубую краску и капнул ему в глаза; наконец, вместо собственного дыхания он влил в фигурку дуновение легкого, игривого ветерка. Как известно, ветер — субстанция деятельная, подвижная; фигурка сразу же зашевелилась, лениво потянулась и протяжно зевнула. Так станут поступать потом все девушки Поднебесной, которым случится испытать весеннее томление.
156