Сергей Эмильевич Таск
Осенний разговор
Теза
«Я перед вами виноват…»
Я перед вами виноват,зацветший пруд и тонкий колос:никак мой своевольный голосзвенеть не хочет с вами в лад —я перед вами виноват.
Пора во всем сознаться мне:простите, облака и птицы,мне что-то нынче не летится,знать, руку отлежал во сне —пора во всем сознаться мне.
И ты, Отец, меня прости:хоть это труд, конечно, адов —плодить людей, и рыб, и гадов,но нам опять не по пути,уж ты, Отец, меня прости.
Вся жизнь – на кончике пера,и для того, кто понял это,зима перетекает в летои с небом шепчется гора.Вся жизнь – на кончике пера.
И в час исхода встретят наспруд, колос, облака и птицы,и в этот час нам все простится,а мы простимся в этот часс собой – чтоб возродиться в вас.
«Хранить черновики – нечистоплотно…»
Хранить черновики – нечистоплотно,как не снимать белья в разводах пота.
Измятый листик, отслужив свое,не лучше, чем измятое белье.
Чем обнародовать издержки кухни,на чистую бумагу деньги ухни,
затем чтоб лист, до жути голый, вновьи душу растравил и вспенил кровь.
Превращение
Значит, так.Выйдет человек с виолончелью и сядет на стул.Особые приметы: голый череп, как бы составленныйиз двух полусфер, тонкая переносица, очки.Когда волнуется, выпячивает нижнюю губу.Зажав виолончель между колен, он полезет в боковойкарман фрака и, достав носовой платок, вытрет имсначала лоб, а затем гриф инструмента.В перерыве между частями порядок будет обратным —гриф, потом лоб.Когда дирижер сделает знак, произойдет следующее:Человек обхватит лапками стебель виолончели, белымбрюшком касаясь бархатной поверхности, а спинувыгнет так, что хитиновый панцирь фрака, плотнооблегающий сзади, станет переливать всемиоттенками, от иссиня-черного до ультрамаринового,а кончики крылышек-фалд затрепещутот нетерпения.Жук сомкнет – не раскроешь – железные челюсти и какодержимый начнет раскачивать тонкий стебель,быстро-быстро перебирая его мохнатыми лапками.И застонет стебель и сбросить захочет своегомучителя – и не сможет, его жалобный голос будетотныне то теряться в согласном хоре ковыль-травы,то прорываться во время затишья перед новымпорывом ветра, и западет он вам в душу, этотчеловеческий голос.
Ростропович играет Дворжака.
Размолвка
Не плачь втихомолку,я сам как убитый:смешная размолвка,смешные обиды.
«Ну, ты же большая», —твержу, как младенцу,и тушь вытираюуглом полотенца,
и робко, немея,касаюсь затылка,и вижу – на шеепульсирует жилка.
Молчишь… взгляд невидящи дрожь подбородка.Ты встанешь и выйдешьнетвердой походкой.
Послышится крановфальцет медяковый,ты, в зеркало глянув,расплачешься снова.
Не надо, не трогайкруги под глазами,они не от бога —от ссор между нами.
Забудется ссора,разгладятся лица…Рассвет уже скоро,сейчас бы забыться,
но кто-то, злословя,мне шепчет на ухо:«Родные по крови,чужие по духу».
«В глазах стояло: руку протяни…»
В глазах стояло: руку протяни,Ты – боль моя, последняя лазейка…В ответ летела медная копейка.Или́, Или́! лама́ савахвани́? [1]
Мать – в плач: «Война, сыночка мне верни,Шальная пуля, обойди сторонкой…»А утром приходила похоронка.Или́, Или́! лама́ савахвани́?
Не мучай, прокляни – не прогони.А сам стою и все чего-то медлю…Ну, вот и кончено, теперь хоть в петлю.Или́, Или́! лама́ савахвани́?
Отпевание Владимира Набокова
Сыграл под абсурдинку и – на боковую,к концу не испытав приязнь.И мнилось – кто-то пел за стенкой аллилуйю,как приглашение на казнь.
Не бабочек, но жизнь ты, лепидоптеролог,ловил, бросаясь на сучок.Ведь сколько в махаонов ни вонзай иголок,поймаешь сам себя в сачок!
Гранитный Петербург, воздушный Сан-Франциско…Рискуя совершить faux pas,по-русски, по-французски, по-английскипетляла без конца тропа.
Петляя и кружа, она вела в Россию,даря прозренье слепоты,чтоб детских лет фантом, предвестник ностальгии,взрастил чудесные цветы.
~ 1 ~