— Нет!.. Нет!.. Нет!..
Тогда Осман понял, что мать не настолько безумна. Внучки напомнили ей дочерей её, умерших в детстве своём… Осман понял, что ей больно было бы видеть внучек, и потому не привозил их более в становище. Вскоре мать заболела и слегла. Она страдала от лихорадки и сильных болей в животе. Снадобья и растирания не помогали. Осман приехал и оставался подле неё. Она перестала узнавать сына и умерла, так и не придя в память. Погребение её было торжественным. Спустя год после её смерти родилась последняя дочь Османа и Мальхун. Эту четвертую дочь он любил более прочих своих дочерей. Она сделалась супругой Конура-алпа, тогда уже очень немолодого Османова полководца, нежно её любившего и окружавшего её роскошью, подобной роскоши, коей были окружены франкские принцессы. Внук Османа от этой дочери взял в жены старшую внучку Куш Михала. Одним из их потомков явился Джеляль Баяр, сподвижник Ататюрка[269], возглавивший в 1945 году демократическую партию Турецкой республики… Джеляль Баяр был пламенным оратором, собиравшим многотысячные митинги; на фотографиях ясно видны его густые брови, чуть заострённый нос и пылкий взор умных глаз под стёклами очков…
В Караджа Хисаре построен был дворец; там теперь жила семья Османа. В кругу своей семьи он окружён был истинным обожанием жены и детей. С ними он бывал весел, боролся с сыновьями и давал маленькому Алаэддину победить отца; бегал наперегонки с младшими детьми, посадив на плечи малышку; самолично учил юного Орхана воинским искусствам; любил беседовать со старшим сыном и радовался его успехам в науках:
— Ты будешь истинным правителем, Орхан, учёным, вещим!..
— …Таким, как ты, отец! Таким, как ты, справедливым и смелым! — отвечал сын воодушевлённо и глядя на отца взором чистым, блистающим восторгом…
Волосы Орхана уже были заплетены в косы — воинский стародавний убор…
Мальхун, полнотелая, гордая своей цветущей зрелостью красавица, правила домом, была тверда и мудра; дети слушались её и любили мать любовью нежной и верной. Отец её умер счастливым, видя дочь и внуков счастливыми…
Осман сказал Куш Михалу:
— Тебе не кажется, что пора подымать людей в новый поход? Я уже знаю, куда поведём воинов. На крепость Тараклы Йениджеси![270] Что? Хорошо, ладно я надумал?..
Осман спрашивал искренне, без тени лукавства. Михал также отвечал с искренностью:
— Ладно ты надумал, но я думаю, не следует идти прямо на Тараклы Йениджеси. Надо повести людей через Соркун, Сару Кая и Биш Таш. А в Мудурни вольются в войско молодцы Самса Чавуша и его брата Сюлемиша…[271]
— Сакарью будем переходить близ Биш Таша?
— Там хороший брод?
— Там худой брод, а в других местах ещё хуже… — сказал Осман как-то равнодушно.
Михал не возразил, молчал.
— Нам надобно идти вперёд, а не дожидаться хорошего брода, — продолжил свою речь Осман. — Путь наш — вперёд, а не туда, где нарочно для нашего прохода понастроены мосты! Многие — за нас, но многие — и против нас. Гарезлии — те, что злоумышляют против нас, много таких. И даавет — приглашение — не нужно им для того, чтобы нас истребить. Мы всегда начеку. Пусть никто не полагает, будто нас возможно застать врасплох, будто мы побежим, как бабы перепуганные, вопя что есть силы: «Вай-бана! — Беда со мной!»…
Осман говорил и чуял, как слушает его слова Куш Михал… «Но я разве для него говорю? Разве для себя говорю? Разве я что умное говорю? Слова говорю… Ничего потаённого не открываю Михалу… А он-то о чём думает?.. Все — каждый — о чём думает?.. Никаких тайн, потайностей никаких не существует! Все знают всё! Только не все могут…»
Подле Биш Таша видели, каков брод. Вода в Сакарье бурлила, пенилась мутно. Осман не раздумывал много, пришпорил коня и пустился вперёд…
269