— Бре гиди гяур! — раздалось многими голосами в толпе. Выкрикивались и другие ругательства, ещё покрепче. И всё это назначалось Михалу…
— Аферим! Аферим! — Хорошо! — повторял шейх Эдебали. И в старческом его голосе звучали явственно горячность и убеждённость крайняя…
«Паршиво!» — произнёс в уме Осман. Было и вправду скверно, паршиво. И никакие действия не приходили в голову. А между тем Михал, не говоря ни слова, сошёл вниз и направился к своим людям. Он шёл с обнажённым мечом. Люди его также обнажили оружие. Их осыпали грубой бранью, но напасть всё же не решались. Осман не мог не приметить этой нерешительности и обрадовался ей… «Стало быть, я для них ещё что-то значу, ещё не совсем за навоз они полагают меня!..»
Даже Эдебали умерил свой пыл, поняв, что призывать воинов при Османе убить Османова ближнего ортака, расправиться зверски, было бы уж слишком и могло оборотиться против самого Эдебали!
Михал и люди Михала сели на своих коней и поскакали прочь от вытоптанного большого луга, где толпился большой воинский совет… Они отдалялись быстро… И только тогда шейх Эдебали сказал слова своего решения:
— Я не говорю против хорошего полководца, я говорю против нечестивца! Если Куш Михал примет правую веру, тогда он — наш человек! А если он останется нечестивцем, разве мы не вправе пойти на Харман Кая, убить его как неверного, враждебного нам, и взять положенную нам добычу? Разве мы не вправе?!..
Одобрительный гомон-гул был ответом. Наконец-то шейх Эдебали соизволил обратиться к Осману:
— Разве мы не вправе идти походом на владения нечестивца, враждебного правоверным? Что скажешь, султан Гази?
Осман всем нутром своим учуял, воспринял ту тишину, что обняла, обхватила воинское сборище в ожидании его слов. Ждали его слов! И это было хорошо, тишина эта… Медленными, нарочито медленными шагами Осман вернулся на возвышение, повернулся лицом к толпе, к шейху. Теперь Эдебали принуждён был чуть запрокинуть голову в зелёной чалме, чтобы смотреть на Османа…
— Большой совет кончен! — произнёс звучным своим голосом Осман, будто и не слыхал вопросов шейха, обращённых к нему. — Готовьтесь к большому походу, коней и оружие готовьте. Времени будет у вас довольно. Может, и три месяца, а, может, и половина года. Готовьтесь. Боле никаких приказов не даю вам покамест… Боле никаких! — повторил. И добавил: — А приходят в правую веру, когда воспринимают чистоту и благость её. Тот, кого обращают в какую бы то ни было веру насильно, только и думает, как бы воротиться назад, к вере своей прежней. На этих словах завершаю совет!..
Осман сошёл с возвышения и направился к той коновязи, где привязан был его конь. Ближние люди последовали за ним, почти все, кроме нескольких, которых он хорошо заприметил; заприметил, как они подошли к шейху… Толпа медленно рассеивалась в разные стороны, шли к коновязям, садились на коней; но и подле шейха не так мало воинов сгрудилось…
Когда совсем стемнело, Осман прошёл в покой, где спал его старший сын. Он разбудил Орхана, поспешно вскочившего и преданно глядевшего на отца… На том сборище-совете Орхан был при отце… Осман не стал пускаться в обширные объяснения:
— Послушай меня, Орхан, — сказал только, — я теперь, сейчас еду в Харман Кая. Один. Совсем один. Три дня там пробуду. А ты помни: ты — мой наследник, будущий султан, ты — воин, защитник своей матери, своего брата младшего и сестёр своих! Помни! И действуй соответно. Что бы со мной ни случилось, держава наша должна выжить и I жить! Ежели дело дойдёт до моей гибели, до битв междоусобных, сражайся, не останавливаясь ни перед чем. Храни державу. Она покамест — как тугой бутон цветка розы. Но ей суждено будет расцвести пышно. Роза эта не одной лишь сладостью ароматной, но и кровью пахнет и будет пахнуть. Как роза девицы, женщины[282], — сладкая и горькая, кровавая и палящая пламенем любовным… Жизнью пахнет!.. — Осман быстро усмехнулся, запахнул тёмный плащ и вышел, не обернувшись. И вскоре уже скакал одиноким всадником по дороге в Харман Кая…
К своему удивлению, он увидел, что Михал не отдал никаких распоряжений об укреплении крепости. Даже караул у ворот не был удвоен. Осман подъехал к стражникам, они узнали его. Осман спросил коротко, в крепости ли Михал. Отвечали почтительно и утвердительно. Османа проводили в дом также с почтением большим. Не было похоже, чтобы хоть кто спал в нынешнюю ночь в доме Михала. Осман повелел усмешливым голосом слугам:
282