— Чем же мне тебя веселить, дорогой мой гость? — спрашивала мать. И вдруг её глаза вспыхивали чёрным сиянием ласковым до того прекрасно!.. И если бы подольше сияли ему эти глаза тёплой лаской… Но как быстро они вновь делались строги…
Осман и его сестрички сидели на чистом ковре и протягивали тонкие ручонки к большой миске — сохан, наполненной сладкими тестяными шариками… Сласти и строгость чёрных глаз и пестрота чистого яркого ковра связались в его сознании с обликом матери…
Она сажала его подле сундука большого резного деревянного[124]. Мальчик разглядывал резные изображения на стенках сундука… Большой зверь — лев — стоял на задних лапах, приближал своё лицо к лицу усатого человека, будто поцеловать друг друга желали они! Другой лев прыгал, подняв кверху хвост. Львы имели красивые и будто расчёсанные гребнем хорошим гривы. А вокруг сплетались листья резные… А вот и всадники на конях. И львы на конях, и держат в лапах поднятых боевые копья!.. А над ними резные орлы двуглавые раскинули крылья…
Мать говорила:
— Этот сундук поднесли мне послы болгарского царя, болгарская царица послала мне этот сундук в дар! Болгары — тюрки, как мы. Они верят в Небо — в неизбывного Тенгри!..[125]
Мальчик вдруг чуял, что его мать — иная, не такая, как отец и кормилица. Но он хотел быть таким, как отец, а не таким, как мать!..
— Мы верим в Аллаха милостивого, милосердного! — говорил он громко.
— В Аллаха, да, в Аллаха, — повторяла мать задумчиво и замолкала совсем…
Мать устраивала для него, ради него веселье с песнями и плясками. Лица сестричек озарялись улыбками белозубыми. Перед юртой на земле утоптанной девушки плясали вереницей скорой змеистой; будто красивая змея большая вилась-завивалась. Звенели герданы — ожерелья из монет, взблескивало золотое вышиванье-шитье — кругами, цветками — на платьях ярких цветов насыщенных — красных, синих, зелёных… Красные, зелёные, жёлтые яркие платки летели в воздухе, к небу светлому синему, в пальцах девичьих…
И снова он сидел в юрте, на ковре, подле резного болгарского сундука…
— Хочешь остаться здесь, со мной, с твоими сестричками? — вдруг спрашивала мать. Лицо её приближалось к его лицу, глазам, необыкновенно красивое, но чужое. В глазах, в лице её странная тревога была…
И он вдруг пугался. Он и сам не знал, отчего не хочет оставаться с матерью!..
— Нет, — шептал он, опустив глаза. — Я потом приду к тебе опять! А теперь отпусти меня…
Он вдруг начинал бояться матери! Вдруг она не отпустит его?.. И она будто чуяла его страх. И с озорством непонятным странным произносила:
— А если не отпущу?!..
Он вовсе не был трусливым мальчиком. Но её боялся! Боялся этого странного озорства в её голосе. Он хотел одолеть это опасное — а сам не знал, почему опасное! — озорство искренностью своей…
— Я ещё приду к тебе! — говорил он искренне. — Только сейчас отпусти меня. Отпусти! Не олур! — Что тебе стоит!..
Потом являлась кормилица — синяя рубаха, белая косынка, медно-смуглое круглое лицо чуть лоснится на солнце, глаза узкие раскосые… Мальчик бросался к ней… Так хорошо было идти с ней за руку. Эта простая умом, толстая женщина была — сама основа жизни, бытия простого самого…
— Больше не приводи меня к ней! — просил он.
— Аннедир! — Она — тебе мать! — отвечала кормилица. И подавляла вздох…
Он знал имя матери, но отчего-то не хотел произносить его, даже про себя, в уме… Имена сестёр он забыл. Они умерли совсем детьми, не дожив до отрочества, одна за другой, от какой-то болезни. Он никогда не спрашивал, от какой. Мать хотела, чтобы жрец-шаман лечил девочек заклинаниями. Отец не хотел такого. Он сердился на жену за её приверженность язычеству. Она полагала его виновным в смерти дочерей. Она думала, что шаман вылечил бы их. Осман знал, что его отец Эртугрул любил своих дочерей искренне и жалел о них…
Память замирает. Осман видит себя очами души. Он уже почти отрок, тянется вверх, как деревце молодое, тонкое ещё… Вот его братья… Мальчики теснятся друг к дружке, смотрят на отца во все глаза… Немножко гримасничают… Короткие рубашки… тонкие длинные смуглые босые ноги…
Сюннет-дюгюн — праздник обрезания… Осман и его братья, Сару Яты и Гюндюз… Праздник забылся, потому что было тогда очень тревожно. Осман гордился тогда, ведь его приобщали к правой вере! Он уже не маленький; он знает, что ему не отрежут конец; но отчего-то всё равно тревожился… А вдруг дядя Тундар прикажет, чтобы племяннику отрезали конец?! Тогда Осман уже никогда не сделается вождём, набольшим!..
124