Очень больно! Однако после быстро зажило. И конец, конечно же, не отрезали…
Он не плачет. И так гордится, так радуется; потому что отец Эртугрул одобряет его сдержанность, его терпеливость к боли коротким сдержанным:
— Машаллах!.. Машаллах!..[126]
В сущности, Эртугрул всегда любил Османа больше других своих сыновей; сам не знал отчего. Быть может, от бойкости этого мальчугана, такого занятного, забавного… Ещё когда Осман сделал первые шаги, шажки, маленькими ножками, Эртугрул обрадовался необыкновенно, отчего-то обрадовался очень сильно… Большой праздник устроил… Ножки мальчика перевязали пёстрой, черно-белой шерстяной нитью, поставили его на открытом месте, перед юртой ортака — его воспитателя. Больших ребятишек собрали стайкой. Эртугрул махнул рукой, и ребята пустились бегом к малышу. Первым тогда прибежал старший сын Тундара; этот мальчик и перерезал ножиком детским путы на ногах малыша. И получил в подарок большую сладкую лепёшку… Эртугрулу хорошо было смотреть на малыша, который не испугался, стоял смирно, глядел серьёзно, сжав губки… Сжимал губки, как большой, как возрастный, взрослый; а щёчки детские, тугие… Тогда же обрили ему голову, а на маковке заплели косичку… Первый раз посадили на коня, старого, смирного… Воспитатель-ортак взял коня за повод… Мальчик сидел крепко, серьёзный, даже совсем не по-детски суровый…
— Пеки-и-и! — О-очень хорошо! — бормотал воспитатель…
И в волнении, совсем не ясном ему, проговорил вполголоса Эртугрул:
— Бакалым!.. Бакалым! — Увидим! Увидим, что из него выйдет!..
А мать была — праздник. Но праздник вовсе не радостный! Праздник даже зловещий, пугающий, непонятный…
Сёстры умерли в месяц сафар, второй месяц в исчислении месяцев года правоверных. Этот месяц почитался страшным месяцем, месяцем несчастий. Это был чёрный месяц, месяц болезней, от которых лица желтеют, делаются «асфар» — жёлтыми, как говорят арабы… Девочки уже были мертвы, уже ведь было всё равно… Однако мать, как безумная, вдруг приказала устроить праздник костров для бережения от зловещего сафара… Разожгли костры за становищем, бросали в огонь старую посуду, прохудившиеся седла; в ладони били, кричали, шумели, стучали в трещотки… Так приказала мать своим ближним женщинам… Отец Эртугрул не препятствовал ей тогда…
Худо было в становище. Кормилица держала маленького Османа на коленях, сказывала сказку крепким голосом успокоительным:
— Было ли, не было ли, а в прежние времена, когда время текло сквозь решето, когда верблюды служили глашатаями, а блохами посыпали лепёшки, когда я качала люльку своей матери, жили двое детей. Сначала умерла их мать, и тогда отец их нашёл себе другую жену. А после и сам он умер от болезни. Покамест он был в живых, мачеха боялась обижать его детей. Но когда отец их умер, она принялась тиранить сирот и била их очень сильно. Однажды не выдержали мальчик и девочка тиранства мачехиного и побежали из дома куда глаза глядят. Бежали долго-долго. И добежали до маленькой бедной юрты. Решились проситься на ночлег. В юрте встретила детей старушка старая.
— Куда вы бежите, дети? — спросила она.
— Мы бежим от злой мачехи!
Старая старушка накормила их и уложила спать на мягких кошмах. А наутро сказала им такие слова:
— За горой есть два озера. Ты, мальчик, выпей воду из правого озера, а ты, девочка, выпей воду из левого озера. Тогда вы станете солнцем и луной.
Дети так и поступили. Дошли до озёр и выпили воды. И тотчас превратились в солнце и луну, взошли на небо и обрели покой!..
— Они и теперь на небе?
— Да, они на небе. Но иногда шайтаны и дэвы — злые духи похищают их. Тогда добрые духи стреляют в духов злых из своих луков. А нам, на земле, видятся их стрелы падучими звёздами — шихап! И если похитят девочку-луну — ай тулунджа — это предвещает голод и смерть. А если мальчик-солнце на короткое время исчезнет — гюнеш тулунджа — это предвестник изобилия… А когда солнце и луна исчезнут совсем, тогда настанет конец света[127]. Все люди, и живые и мёртвые, будут призваны на страшный суд. Аллах будет судить всех по их грехам! Все пойдут по мосту, сходному по тонине своей с волосом тонким, «сират» — «дорога» зовётся этот мост. А внизу, глубоко под ним, — джаханнам — геенна. И все праведники пройдут по мосту благополучно, а грешники падут в огонь геенны. Потому что все грехи каждого записаны в особых книгах…[128]
— Все увидят Аллаха?
— Нет, одни лишь праведники и святые!
— А другие упадут с моста?
— Можно быть не таким великим праведником и всё же не упасть с моста в огонь! А попасть прямо в рай — джанна — фирдаус — возможно, если ты верил в Аллаха. А в раю большой прекрасный сад…