Эти слова отца Николаоса остались, разумеется, непереведёнными. Но Осман легко догадался, что эти слова могут значить. Василис же с покорностью взял ложку, набрал в неё жидкое кушанье, поднёс ко рту и покорно проглотил… Но пальцы его, удерживавшие черенок ложки, и губы его дрожали…
Осман также решился отведать. После внезапных откровений Василиса Осману не очень хотелось есть. Но вот он вдохнул вкусный пар… Вдохнул раз… и невольно и другой раз… И уже нарочно и третий раз… И почуял, как сильно проголодался!..
Варево было вкусное, должно быть. В наваре плавали какие-то продолговатые плоды. Осман попробовал. Плоды были мясистые и по вкусу своему не похожи ни на одно кушанье, какое приходилось Осману вкушать до этого дня. Вернее, до этого позднего вечера!..
Вскоре он уже уплетал ложку за ложкой… А насытившись, невольно посмотрел на гостеприимного хозяина таким взглядом, что отец Николаос тотчас велел Костандису принести ещё варева, что тот и поспешил исполнить. И Осман с удовольствием осушил ещё одну миску… Ему было хорошо!..
— Что это за кушанье? — полюбопытствовал он, утёршись белым платком. — Я никогда ещё не пробовал ничего подобного. Это необыкновенно вкусно! Что же это?..
— Я приказал нашему повару приготовить в твою честь самое почётное наше кушанье! — с важностью отвечал отец Николаос. — Этим кушаньем положено угощать самых почётных, знатных и великих монастырских гостей. Самого императора Теодора Ласкариса я угощал этим кушаньем, когда он посетил наш монастырь. Это кушанье — похлёбка из петушьих яичек! Только в нескольких монастырях умеют готовить это вкуснейшее кушанье, как положено. И наш монастырь — в их числе. А на твоём лице я вижу печать грядущего величия. Потому я и приказал угостить тебя именно этим кушаньем…[191]
Осман не знал, что отвечать. Он не знал, насколько чисто подобное кушанье, насколько оно не запретно правоверному… А между тем настоятель продолжил:
— Наша вера не запрещает нам пить вино. Однако я нарочно не велел подавать вино к сегодняшней нашей поздней трапезе. Ведь я знаю, что ваша вера не дозволяет вина! Но тебя, должно быть, томит жажда после острых и пряных кушаний, да и сотрапезники твои, и я сам, мы хотим пить. Поэтому потрудись ещё для нас, Костандис! Ступай и принеси чистую родниковую воду в кувшине, и не позабудь обливные чаши для питья!..
Костандис поспешил исполнить приказание и скоро принёс воду в кувшине и чаши. Вода оказалась необычайно чистой и вкусной. Осман выпил одну чашу, наполненную Костандисом доверху, затем Костандис наполнил его чашу во второй раз…
Осман поднялся со своего места и отодвинул кресло. С непривычки он сделал это до того неловко, что кресло опрокинулось и упало на пол с грохотом. Осман взглянул на своих сотрапезников, приподнял руки, словно бы прося прощения за свою неловкость, и засмеялся. Тогда и они засмеялись…
И Осман собственными руками поднял тяжёлое кресло и водрузил на положенное место. Костандис хотел было опередить гостя, но не успел.
Осман приблизился к настоятелю и сказал так:
— Я благодарю тебя, почтенный отец! Ты и твои люди тронули моё сердце своей добротой, своей внимательностью ко мне, иноверному гостю вашему… Благодарю вас! — И Осман приложил ладони к груди и наклонил голову… Затем продолжил свою речь: — Я хочу знать твою веру, почтенный отец! Я живу на этой земле и потому хочу знать, какие веры возможно исповедовать здесь! Покажи мне ваш храм, его убранство. Расскажи о ваших обрядах. Но я человек простой, неучёный; и ты расскажи мне попросту!
Отец Николаос поднялся со своего места за столом, и вслед за ним поднялись Костандис и Василис.
— Мне приятно твоё любопытство, — сказал Осману настоятель. — Я прикажу открыть церковь монастырскую и сам покажу тебе всё и расскажу! — И он приказал Костандису пойти вперёд и передал ему связку ключей, которую носил прикреплённой к поясу кожаному в особой кожаной кисе поверх своего одеяния.
Отец Николаос, Осман и Василис направились в церковь. Василис шёл впереди. Вечер был совсем поздний, чернотой опускалась ночь, тёплая… Василис освещал дорогу большим железным фонарём-светильником…
Храм был уже приготовлен, двери распахнуты. Костандис остановился у дверей.
Настоятель, Осман и Василис вступили в храм. Осман вдруг понял в волнении, что впервые обретается в храме, и храм этот — не храм правоверных!..
«Это знамение! — думалось взволнованно и тревожно. — Это судьба! — Осман вспомнил речи Эртугрула о времени… — Мои потомки будут владычествовать на этих землях, в этих краях! — родилась невольная мысль. — В нашей руке найдут себе покровительство все веры этих мест, и многие-многие годы не будет вражды меж верами в единой великой державе!..»[192]
191
192