Султан Велед дочитал стихотворение до конца, затем ещё какое-то время говорил, после чего уступил место Кудбеддину Ширази. А после речи Кутбеддина раздались клики, обращённые к везиру Муинеддину:
— Сегодня пятница! Сегодня пятница!
— Пусть Его Высочество Султан Велед прочитает пятничную проповедь!
— Просите его! Просите!..
Султан Велед не соглашался, говоря, что видит здесь богословов, куда более достойных для произнесения пятничной проповеди. Но всё же внял словам везира и поднялся на возвышение — мимбар. Поднявшись на мимбар, он сдвинул набок свою чалму и начал красноречиво говорить торжественную проповедь — хутбу. Затем он сотворил молитву и продолжил свою речь…
Громкий звучный голос покорил всех собравшихся. Осман также чувствовал сильное смятение. Он невольно раскидывал руки и бил себя ладонями в грудь. Он хотел было сдержаться, удержаться, но увидел, что все вокруг пребывают в таком же смятении. Сам везир Муинеддин Перване рвал на себе одежды, а Кутбеддин Ширази сорвал со своей головы чалму. И тут все обнажили головы, бросая прочь свои чалмы, как цветы под ветром усилившимся сбрасывают лепестки… Проповедь преобразилась в сема — блаженное слушание и распевание — экстатическое моление последователей великого Мевляны…
И тут Султан Велед поправил чалму, сотворил молитву и сошёл с мимбара.
Все медленно приходили в себя…
— Чудо!..
— Чудо!..
Слова о чуде пронеслись тихие…
Сам везир Перване приблизился к Султану Веледу и почтительно поцеловал ему руку:
— Ты — истинный сын великого Мевляны и хранитель и воплощатель таинств его! — сказал везир.
— Разве мы не видели, что, когда Его Высочество Султан Велед сдвинул набок свою чалму, все люди пришли в состояние забытья восторженного, а как только он поправил свою благословенную чалму, все люди в мечети сразу успокоились? Это — действительное чудо!..
— Да!..
— Да!.. — подтверждали многие голоса.
— Прав почтенный Селмаслы Шейх Мехмед! Это — действительное чудо!..
И на другой день, в беседе, сказал Осман Султану Веледу:
— Я понял, почему тебя зовут «Высочеством»! Потому что истинный правитель этого города — ты!..
— Я — вовсе не правитель этого города, — отвечал серьёзно Султан Велед. — Когда умер мой отец, я даже не хотел сделаться шейхом основанного им сообщества Мевляви! Я проливал слёзы с опущенной головой и повторял, что сироте подобает скорбь, а не обязанности шейха. Челеби Хюсамеддин, ближайший друг и первый помощник моего отца, едва уговорил меня… Но всё же я не жалею о своём согласии. Благодаря мне, сообщество Мевляви процвело. Дарения — вакуфы — в моих руках; и я достойно распоряжаюсь ими… Сильные мира сего покоряются словам учения моего великого отца. Сама Гюрджи-хатун[221], красавица с далёких гор, твердила на память его стихи. Он прислал ей в дар таинственные цветы; она поднесла букет к очам своего супруга, султана Иззеддина Кейкавуса; лепестки коснулись его глаз и он исцелился от глазной болезни, мучившей его! Прислушиваются и к моим стихам. Я смягчил души многих сильных мира сего. Я нашёл для них похвальные слова. Я посвящаю свои строки не одним лишь почитателям и последователям учения великого Мевляны, таким как Аламеддин Кайсар; но и многим сельджукским беям и даже монгольским начальникам, а также султанам и даже и супругам сельджукских и монгольских беев. Мою поэму «Рюбаб-наме» я посвятил монголу Олджайту-хану… Так земные властители покоряются власти таинственных слов, вдохновлённых Небом, вдохновлённых Аллахом!..
После этой своей беседы с шейхом Султаном Веледом Осман размышлял:
«Какие они странные, эти поэты и учёные люди! Отчего они так влекутся сердцами и душами своими к тем, кто воплощает в себе земную власть, такую простую и грубую?! Все эти учёные и поэты воображают, будто возможен их союз с властью земной! А я сам — эта земная власть. И я ещё не худший; я, быть может, даже и лучший, потому что я по молодости своей ещё мягок и любопытен ко всему на свете! А каким сделаюсь, когда возмужаю? Аллах ведает!.. Но я человек простой и останусь таковым. И на самом-то деле не нужны мне советчики из поэтов и учёных богословов, которые воображают себя большими правителями, нежели сами правители! Все они — большие охотники гордиться дружбой с сильными мира сего; а более всего любят показывать, что им дозволено якобы судить и бранить правителей! Экие мудрые глупцы, глупые мудрецы! Когда они перестают забавлять правителей, покровителей своих высоких щебетом своим, тогда правители приказывают попросту казнить их и ссылать в пустыню. И вот тогда-то все эти мудрецы и поэты поднимают отчаянный писк и называют своих былых покровителей „тиранами“! А сами-то прежде как добивались, домогались дружбы с этими сильными мира сего; как подносили им хвалебные стихи!.. Аллах! Чудные, причудливые люди!..»