Хан Притчер был в своей комнате и, по-видимому, готовился ко сну.
— Есть новости? — спросил он.
— Если это для вас новость, то следующий скачок приведет нас в Ницу.
— Знаю.
— Не хотел вас беспокоить, но мне любопытно, просмотрели вы пленку, которую мы прихватили в Силе?
Хан Притчер бросил презрительный взгляд на предмет разговора, лежащий на полке в черном футляре, и ответил:
— Да.
— Что вы можете сказать?
— Что тут скажешь? В этой части Галактики даже историков толковых нет.
Ченнис широко улыбнулся.
— Понимаю, понимаю… Скучновато?
— Отчего же; если вы интересуетесь биографиями монархов, то даже занимательно. Просто бесполезно: когда историк занимается отдельной личностью, он изображает ее либо в беспросветно черном, либо в приторно розовом свете, в зависимости от своих интересов.
— В книге идет речь о Нице. Именно поэтому я ее вам дал. Это единственная книга, в которой сказано о Нице несколько слов.
— Верно, немного сказано. Ница пережила десяток хороших правителей, полдесятка плохих, выиграла какие-то сражения, какие-то проиграла. Ничего особенного.
— Вы кое-что упустили. Вам не бросилось в глаза, что Ница никогда ни с кем не образовывала коалиций? Она всегда стояла в стороне от политических интриг. Да, правильно, завоевала несколько планет, но почему-то остановилась. Похоже, что Ница старалась не привлекать к себе внимания, а воевала в случае крайней необходимости.
— Что ж, — равнодушно сказал генерал, — я не возражаю против посадки. В худшем случае, потеряем время.
— О, нет! В худшем случае мы потерпим полное поражение. Если это Второй Фонд, то это мир тысяч и тысяч Мулов.
— Что вы собираетесь делать?
— Приземлиться на какой-нибудь провинциальной планете. Как можно больше узнать о Нице и исходя из этого действовать.
— Отлично. Не возражаю. Выключите свет, будьте добры.
Ченнис взмахнул на прощание рукой и вышел.
Генерал Притчер долго не мог заснуть. Беспокойные мысли не оставляли его.
Если все, с чем так трудно было согласиться, верно — а факты говорят, что верно, — то Ница — не что иное, как Второй Фонд. Невероятно. Такой неприметный мир! Ничем не отличающийся от варварских миров, на которые рассыпалась погибшая империя. Генералу вспомнилось, с каким лицом и каким голосом Мул говорил о психологе Эблинге Мисе — о человеке, который раскрыл тайну Второго Фонда. Мул был бледен и голос его срывался: «Мне показалось, что открытие ошеломило Миса. Складывалось впечатление, что Второй Фонд либо превзошел ожидания Миса, либо обманул их. Если бы я мог прочесть его мысли, а не только чувства! Чувства же я видел ясно: самым сильным из них было удивление.»
Удивление — ключевая нота. Во Втором Фонде есть что-то в первую очередь неожиданное. Как этот мальчишка, конфетный красавец, разглядел в неприметной Нице что-то неожиданное? Ведь он прав, здесь что-то есть…
Последняя сознательная мысль Притчера была несколько злорадной. Метку в аппарате связи никто не заметил.
Это был случайный разговор в вестибюле Совета. Члены Совета спешили заняться повседневными делами и обменялись лишь парой взглядов и гримас.
— Мул переходит в наступление.
— Да, я тоже слышал. Опасно, очень опасно.
— Если все пойдет по плану, нам ничто не угрожает.
— Мул необычный человек. Он замечает, когда мы пытаемся управлять его орудиями. Говорят, он уже знает, кого из его людей мы пытались перехватить.
— Тем не менее, нужно пытаться. Другого пути нет.
— Можно вторгаться в неконтролируемые умы, но Мул старается контролировать каждого, кто занимает хоть сколько-нибудь ответственный пост…
Лестница кончилась. Все стали расходиться по своим кабинетам.
3. Двое мужчин и крестьянин
Россем был одним из окраинных миров, до которых редко докатываются политические потрясения и о которых зачастую не знают жители других, более счастливых и заметных планет.
В последние дни Империи планета служила местом ссылки политических преступников, на ней стоял небольшой гарнизон и обсерватория. Еще до Хари Селдона обыватели, уставшие от длящихся десятилетиями войн, грабежей, дворцовых переворотов, бежавшие из неприютных столиц в поисках мира и покоя, стали оседать на Россеме.
На холодных пустошах выросли деревни. Солнце, маленький красный скряга, старалось сохранить все тепло для себя; девять месяцев в году на Россеме шел снег. В эти девять месяцев крепкое местное зерно спало под снегом; когда же солнце, неохотно расставаясь с теплом, все же нагревало воздух до пятидесяти градусов[11], зерно пробивалось, росло и вызревало с лихорадочной поспешностью.