В сентябре 1940 года венгерский посол в Берлине Стояи был на приеме у Гитлера, и тот намекнул, что можно будет рассмотреть вопрос о полном удовлетворении венгерских притязаний. А в ноябре 1940 года Гитлер пообещал Антонеску пересмотреть решение венского арбитража в пользу Румынии. Е ноябре 1941 года Гитлер подтвердил это обещание. Риббентроп же, отправившись в Будапешт, обещал то же самое венграм. Пожалуй, единственным откровенным человеком оказался Геринг. Однажды, беседуя с Антонеску по дороге в свое имение, он сказал ему без обиняков:
— В конце концов зачем вы ссоритесь с венграми из-за Трансильвании, которая по существу больше немецкая, чем румынская или венгерская?[214]
Тем не менее Венгрия дала свое согласие на участие в военной авантюре Гитлера. Хорти был весьма обеспокоен тем, что в первом варианте «Барбароссы» в качестве союзников упоминались только Румыния и Финляндия. В Берлине послу Стояи прямо намекнули, что если Венгрия не предложит своих услуг, то ей не получить южной части Трансильвании. А прогитлеровски настроенный генерал Верт практически уже вел переговоры с ОКВ и ОКХ.
4. Финляндия
Хронологию контактов между Германией и Финляндией по поводу предстоявшего нападения на СССР можно начать с 18 августа 1940 года, когда из Берлина в Хельсинки приехал эмиссар Геринга полковник Велтьенс, по официальной версии, для того, чтобы выяснить у финского командования возможность «транзитных перевозок» немецких войск. В рекомендательном письме финского посланника в Берлине, имевшемся у Велтьенса, указывалось, что о согласии на планы, сообщаемые Велтьенсом, следует уведомить Берлин конспиративной телеграммой, содержащей лишь одно слово. Эта телеграмма вскоре пошла в Берлин. Уже 21 сентября в финском порту Вааза появились первые транспорты с немецкими войсками и вооружением. На следующий день Кивимяки оформил в Берлине окончательное «транзитное соглашение» между Финляндией и Германией.
«Если бы в самом деле речь шла только о транзитных перевозках через Финляндию и Норвегию, — писал по этому поводу О. В. Куусинен, — зачем потребовалась бы такая конспиративность настоящих заговорщиков? Б действительности, однако, речь шла о другом. Как германские, так и финские заправилы, стремящиеся к совместной агрессии против Советского Союза, хотели как можно скорее создать в Северной Финляндии операционную базу для немцев; но так как ясно было, что появление уже первых контингентов немецких войск на территории Финляндии не могло остаться незамеченным, то в целях маскировки их подлинного назначения был выдуман хитроумный предлог — их «транзитное» перемещение. «Транзитные» контингенты немцев по пути застряли в гостеприимной стране и прочно обосновались на железнодорожных узлах Северной Финляндии»[215].
Когда в конце декабря 1940 года в генеральном штабе германских сухопутных сил состоялось совещание начальников штабов армий, обсуждавших план «Барбаросса», по некоему случайному совпадению в ставке Гальдера оказался и начальник генерального штаба финской армии генерал Геприкс. Он не принимал участия в совещании у Гальдера, но тем не менее сделал для высших немецких офицеров доклад о советско-финской войне 1939 года. Вслед за этим в его честь был дан ужин, на котором всячески восхвалялось «германо-финское братство по оружию».
Гитлер предпочел начать с военных контактов. Когда в феврале 1941 года в Хельсинки прибыл специальный представитель немецкого генерального штаба полковник Бушенхаген, то оказалось само собой разумеющимся, что оба генеральных штаба начали подготовку к совместным военным операциям.
Между Хельсинки и Берлином регулярно курсировали представители генеральных штабов, и они обо всем договорились. Как записал в своем дневнике Гальдер 7 июня 1941 года, «командование финской армии пошло на наши предложения и, видимо, на всех парусах стремится к выполнению задачи»[216]. Но дело не ограничивалось военной сферой. 20 мая Гитлер направил премьер-министру Рюти послание, в котором разъяснил свои планы. Рюти и Маннергейм заявили, что хотят располагать «свободой действий»[217]. На практике же 17 июня уже была объявлена мобилизация, и финские войска начали военные действия против СССР совместно с немецкими. Что касается «оплаты» их усилий, то Гитлер обещал финнам Ленинградскую область и Советскую Карелию.
Так в течение 1940 — 1941 годов Гитлер обеспечил себе непосредственную военную помощь со стороны четырех европейских государств. Хотел ли он большего? Безусловно. В частности, он оказывал значительное давление на Болгарию с целью получить и от нее военную помощь. Однако придворная клика Бориса, и без того непрочно сидевшего на троне, не рискнула пойти на это, боясь своего народа. 7 июня 1941 года Борис, будучи в гостях у Гитлера, прямо заявил, что болгарский народ не будет воевать против СССР[218].
Довольно скоро выяснилось, что Германия не сможет рассчитывать и на поддержку Югославии. Из этого были сделаны соответствующие выводы: весной 1941 года, после прихода в Югославии к власти антинемецкого руководства, Гитлер решил оккупировать эту страну.
Что касается Турции, то ей даже собирались пообещать весь Кавказ[219] и одновременно запугивали ее «советской угрозой». 18 июня 1941 года был заключен германо-турецкий «договор о дружбе», но Турция дала понять, что вступит в войну лишь тогда, когда обозначится крах СССР.
От нейтральных стран Гитлер получил на первых порах немного. Участие Швейцарии в войне было исключено. Зато Швеции были сделаны авансы: ей были обещаны принадлежавшие Финляндии Аландские острова[220]. Это несколько удивило Швецию, ибо она знала, что Гитлер хочет привлечь к военному сотрудничеству и Финляндию, следовательно, не заберет у нее Аландские острова. Уже в марте 1941 года Гитлер понял, что Швеция не примет участия в военных действиях, хотя и надеялся па то, что она будет пропускать войска из Норвегии в Финляндию[221]. Швеция действительно пропустила 24 июня одну дивизию, но затем не повторила этого. От Швеции (равно как и от Швейцарии) Германия получала лишь определенную экономическую выгоду.
Итак, мы перечислили всех возможных союзников Гитлера в Европе? Нет, еще осталась франкистская Испания. Здесь, однако, складывалась парадоксальная ситуация.
Казалось бы, военное сотрудничество Испании и Германии в войне против СССР могло считаться обеспеченным. В пункте 1 секретного протокола, подписанного в Саламанке 20 марта 1937 года, предусматривались консультации «на случай защиты обеих стран от угрозы коммунизма». Такие фразы давно уже обозначали военный союз — не для защиты от коммунизма, а для нападения на него. Франко 16 августа 1940 года писал Муссолини о своем желании вступить в войну «при благоприятной возможности», а за несколько дней до этого — 8 августа — немецкий посол в Мадриде Шторер разъяснял в депеше на имя Риббентропа, что именно подразумевается под «благоприятными возможностями». Оказывается, Франко хотел получить за участие в войне солидное вознаграждение — Гибралтар, Французское Марокко, часть Алжира, владения у Гвинейского залива и, разумеется, значительную материальную помощь. Таким образом, «плата за страх» была обозначена, и Франко 23 октября 1940 года при встрече с Гитлером в Хендайе мог заявить о том, что в этой войне «Испания будет счастлива бороться на немецкой стороне»[222].
Но выяснилось, что представления о «счастье» были у обоих диктаторов различными, поскольку, как достаточно наглядно показали германо-испанские отношения, основную черту гитлеровской коалиции составляли грубый эгоизм и желание наживы, в том числе за счет своего партнера. Гитлер, вынашивая свои европейские планы, не собирался отдавать Гибралтар Испании; в равной мере он не спешил обещать ей французские колонии, ибо те были нужны ему для того, чтобы держать в руках вишистскую Францию. В глубине души Гитлер не переносил Франко (как и Муссолини), видимо, считая, что миру достаточно одного фюрера. Со своей стороны Франко также вел двойную игру, стремясь под вексель участия в войне выторговать побольше. В качестве первого вклада он отправил на советско-германский фронт пресловутую «Голубую дивизию».