Поэтому, пожалуй, не так уж трудно понять, почему Гитлер 10 февраля 1945 года в разговоре с Мартином Борманом сказал:
— Я иногда себя спрашиваю, не совершили ли мы ошибку в 1940 году, когда не вовлекли Испанию в войну? Ведь почти ничего не надо было, чтобы ее толкнуть в войну, так как она сгорала от нетерпения присоединиться к клубу победителей... Но так как Испания не могла принести нам ничего существенного, то я считал это ее прямое вмешательство нежелательным... Короче, лучшую службу, которую Испания могла нам сослужить, она нам сослужила: сделала так, чтобы Иберийский полуостров оказался вне военного конфликта[223].
В этом «откровении» проявилась определенная логика нацистской коалиции: коалиция никогда не была искренней. Даже когда Гитлер, Гиммлер и Геббельс развернули отчаянную пропаганду «крестового похода против коммунизма» и стали создавать во Франции, Бельгии, Голландии, Дании, Словакии так называемые «добровольческие легионы» СС, они цинично рассматривали вояк из этих легионов только как пушечное мясо. 16 июля 1941 года Гитлер в узком кругу своих сообщников вполне серьезно возмущался «бесстыдным выпадом одной вишийской газетки, заявившей, будто война против Советского Союза есть война всей Европы и ее, дескать, надо вести на пользу всей Европе. Очевидно, эта вишийская газета хочет подобными намеками добиться того, чтобы из этой войны извлекли пользу не только немцы, но и все европейские государства»[224]. Как раз этого и не хотел допустить фюрер. Это была его война, война за его мировое господство, которым он ни с кем не хотел делиться.
В свете подобного категорического императива германской стратегии следует рассматривать и отношения рейха со своим азиатским союзником по оси — с Японией. Эта тема сама по себе заслуживает специального исследования — настолько она обширна и важна для понимания логики и алогизма агрессивных коалиций. Исследователи истории японо-германских отношений В. Л. Исраэлян и Л. Н. Кутаков в своей обширной работе «Дипломатия агрессоров» с полным правом констатируют:
«Германо-японские отношения накануне нападения Германии на Советский Союз проходили под знаком на устойчивых взаимных стремлений Берлина и Токио использовать своего партнера для осуществления собственных внешнеполитических целей. За показным единством взглядов и манифестацией дружбы и сотрудничества скрывались соперничество и глубокие противоречия, вытекавшие из хищнической, империалистической сущности внешней политики и дипломатии главных участников фашистского блока — Германии и Японии»[225].
Для нас же важно установить лишь одно: как должны были выглядеть действия Японии в германских планах против СССР и насколько они вообще учитывались при разработке «Барбароссы»? Здесь мы можем увидеть ту же, на первый взгляд, алогичную, а в действительности логическую ситуацию, что и в отношениях между Гитлером и Франко, только мультиплицированную на тысячи километров, отделявших Японию от Германии, и на удельный вес этого империалистического государства в мировой политике.
Военное «содружество» Германии и Японии против СССР было закреплено специальным соглашением от 27 сентября 1940 года (тройственный блок), и с того времени обе страны поддерживали тесный контакт. По характеристике принца Коноэ сентябрьский пакт представлял собой «план превращения трехстороннего антикоминтерновского пакта, который был в то время в силе, в военный союз, направленный в основном против СССР». Разумеется, было вполне логичным, что Риббентроп в феврале 1941 года информировал японцев о предстоящем нападении на СССР, которое «приведет к гигантской победе немцев» и будет означать «конец советского режима»[226].
Но когда дело стало ближе подходить к реализации «Барбароссы», Гитлер принял несколько неожиданное решение. 5 марта 1941 года была утверждена «Директива № 24. О сотрудничестве с Японией», В ней содержался весьма странный пункт 5-й:
«5) Японцам не следует делать никаких намеков касательно операции «Барбаросса».
В то же время пункт 1й «Директивы № 24» гласил: «1) Цель сотрудничества, основанного на тройственном пакте с Японией, — заставить Японию как можно скорее предпринять активные действия на дальнем Востоке. Таким путем английские силы будут связаны, а центр тяжести интересов США будет отвлечен на Тихий океан. Чем скорее это произойдет, тем больше шансов на успех будет иметь Япония, поскольку ее соперники все еще недостаточно подготовлены к войне. Операция «Барбаросса» создаст для этого особенно благоприятные политические и военные предпосылки»[227].
Итак, все-таки связь с «Барбароссой»? Конечно, ибо только наивный человек мог предполагать, что Япония не будет точно информирована о немецких намерениях. Она их знала и — с поразительным параллелизмом! — приняла решение о самостоятельных действиях, не связанных с действиями Германии. Это решение было принято 3 февраля 1941 года на одной из знаменитых «координационных конференций» высших руководителей Японии. Японцы, видимо, наученные опытом Хасана и Халхин-Гола, избрали для своей агрессии южное направление[228].
Когда весной 1941 года министр иностранных дел Японии Мацуока отправился в Европу и посетил Берлин и Москву, он действовал в соответствии с этой директивой. Получив от Риббентропа достаточное количество намеков на предстоящее нападение на Советский Союз, Мацуока заключил в Москве пакт о ненападении, и Япония этим подчеркнула, что не собирается (во всяком случае, в первой фазе) таскать для Гитлера каштаны из огня войны с СССР[229]. Как отнесся к этому Берлин? По одной версии, Риббентроп был недоволен самовольными действиями Японии[230]. По другой версии (слова Гитлера, сказанные Редеру), Мацуока заключил договор «по его [Гитлера] совету»[231].
В глубине души Гитлер действительно был удовлетворен японским решением, ибо оно освобождало его от необходимости делиться с Японией будущими трофеями в Азии. Недаром во время подробного разговора с Мацуокой 4 апреля 1941 года он ни словом не обмолвился о «Барбароссе», а предпочел общие рассуждения о дальневосточной ситуации, обещал Японии помощь в случае вступления Америки в войну, а затем перевел речь на Сингапур[232]. На следующий день Риббентроп продолжил ту же линию, уверяя главу японского дипломатического ведомства, что «Германия уже выиграла войну», и снова повторив, что Германия и Италия должны действовать в Европе, а Япония — в Азии[233].
Мацуока, конечно, со всем согласился. 16 апреля главное командование японской армии и главное командование японского флота отдали распоряжения об «энергичной активизации» подготовки к действиям в южном направлении[234]. Эти меры были полностью одобрены 2 июля 1941 года на очередной «координационной конференции», решения которой стали фундаментом японского военного планирования во второй мировой войне[235]. Курс на Сингапур и Индокитай казался Японии более надежным. Лишь на «всякий случай» в июне 1942 года генеральный штаб разработал план выхода японской армии к Омску и оккупации Восточной Сибири — на узкой полосе вдоль Транссибирской магистрали[236]. Но, обжегшись в 1939 году, японские генералы предусматривали теперь эти действия только на тот случай, если СССР «развалится».