– Насмотрелась? Хочешь обратно в комнату?
– Нет, нет еще! Давай дождемся конца.
– Тебе точно не холодно?
– Ни капельки. – Ее ладонь двинулась вверх, а потом вниз вдоль моей спины, прижимая к ней холодную ткань пижамы. – Но ты замерз! Заледенел. Иди под одеяло.
Мои ступни меня убивали, но она так была заворожена зрелищем, что я не мог в этом признаться. Все, что ее завораживало, принадлежало ей по праву. Я залез к ней под одеяло.
– Лучше?
– Великолепно. Ты самая настоящая грелка.
– Это мое теплое сердце. Потрогай.
Я так и сделал. Я стоял на застывших от холода ступнях, обхватив ее рукой и положив ладонь ей на грудь, и внезапно испытал такой прилив сложных чувств, что едва не застонал и не заскрежетал зубами. Тоненькая и любящая, она жалась ко мне, и я остро ощущал безжизненность ее ног-палочек, свисающих с балюстрады. На улице покачивались фонари, а в голове у меня во множестве, сменяя друг друга, качались мысли о том, как все могло бы быть. Я поцеловал ее.
– Холодный нос, – сказал я. – Здоровый песик.
В конце концов процессия двуколок поредела, в ее хвосте торопились разрозненные отставшие. Фонари утратили яркость, улица стала по-рассветному серой, мы увидели груды овощей на повозках, ящики и мешки с луком, картошкой, артишоками. Под бледнеющим небом выступили силуэты холмов за рекой от Беллосгуардо до Бельведере. На их сумрачном фоне сделались видны изгибы улиц, углы красных крыш, черные шпили кипарисов. В приречной впадине появились двое рыбаков с длинными шестами; они начали забрасывать лески в скудный поток ниже плотины.
Выше по реке ее оловянный свет перебивался мостами: Веспуччи, Каррайя, Санта-Тринита с его нежным изгибом как бы цепочки, провисающей в сторону неба; все они недавно были воссозданы из обломков, которые оставили отступающие немцы; а за ними, заслоняя более дальний пейзаж, теснились здания, выкрашенные в оттенки охры и умбры, и громоздился застроенный Понте Веккьо. Словно смотришь на поток истории, ведя взгляд от нижнего течения к верховьям, туда, где зарождалась современная цивилизация.
За последующие десять лет, когда мы очень много путешествовали, я попривык к древностям, и Флоренция, задыхающаяся от толп и автомобилей, потеряла для меня часть своего великолепия. Но тогда, зеленый и не имеющий истории, я, неотесанный пришелец, алчущий культуры рода человеческого, глядел на город и реку, врастающие в дневную действительность, и с трудом мог поверить, что люди, которые стоят на этом балконе и видят все это, – Салли и Ларри Морганы, хорошо мне знакомые.
К тому времени, как я отнес Салли обратно в постель, надел шлепанцы и сунул в воду кипятильник, чтобы приготовить чай, на Беллосгуардо зазвонили колокола – полифония на четыре или пять голосов. Они звонили так век за веком над всей кровью, над всей борьбой и усилиями, и я намеревался что-то познать здесь, в городе, который они пробуждали от сна. Будут долгие дневные часы и вечера без чтения чужих рукописей и литературной поденщины. Мы можем выучить итальянский, можем прочесть про Медичи, можем гулять по улицам, по которым ходили Леонардо и Галилей, можем получше понять Ренессанс и вырасти, стать достойными нашего мира и самих себя. Нам сорок с хвостиком, наша дочь поступила в колледж… Ничего, можно начать и сейчас.
Ни с чем не сравнимый флорентийский rumore della strada[86] нарастал, вливаясь в открытую дверь вместе со свежим утренним воздухом. Голос “веспы”, как голос горлицы в Песни песней, сделался “слышен в стране нашей”. От кипятильника в кувшине пошли пузыри. Я поставил две чашки, вынул чайный пакетик. Под взглядом лепного putto[87], украшавшего угол потолка, Салли, прислонясь к резному изголовью кровати, смотрела на меня.
– Тебе верится, что у нас впереди еще целый год этого?
– У меня на этой почве интеллектуальная декомпрессия.
Ее взгляд стал испытующим, словно она заподозрила скрытый смысл, и чуть погодя она слегка покачала головой и сделала извиняющееся лицо.
– Я должна была сообразить. Ты так тяжело работал и так долго.
Я промолчал, наливая кипяток в чашку с пакетиком. Салли слишком много думает. У нее чувство вины из-за того, как обошелся с ней Бог.
– И сейчас не отдыхаешь, – продолжила она. – Даже чай приходится заваривать. Уж это-то мне бы следовало брать на себя. Ты не для того сюда приехал, чтобы делать кухонные дела.
Я переложил пакетик в другую чашку и наполнил ее кипятком.