– Посмотри на себя. И давай кое-что проясним раз и навсегда. Повторяй за мной: “Я не жернов у тебя на шее”.
Пожимая плечами и улыбаясь, она не сразу, но повторила наконец:
– Я не жернов у тебя на шее.
– “Я не твой крест”.
– Я не твой крест.
– “Я никогда не была твоим крестом”.
– Ну все, хватит, не надо перебарщивать.
– Не скажешь – не получишь чая. Как в китайской прачечной: нет квитансии – не отдам любашки.
– Ладно. Никогда не была. Надеюсь.
Я дал ей чашку, и она, полулежа, приблизила ее ко рту. От ее выдохов пар сносило в мою сторону.
– Давай вообразим, что твоим крестом был денежный долг, – сказала она. – Ты осознал, что он выплачен? Это как проснуться и увидеть, что большое уродливое родимое пятно за ночь исчезло. Они так же сильно его ненавидели, как мы. Помнишь, как Чарити обрадовалась, когда ты дал ей последний чек? “Ну слава богу, теперь опять мы можем просто быть друзьями!” Они бы десять лет назад аннулировали долг, если бы мы позволили.
– В этом случае разве нам было бы так хорошо сейчас?
– Конечно, нет. Но я терпеть не могла, что ты так заведен. Если бы не этот долг, мы могли бы поехать сюда гораздо раньше.
– Я выживал. Мы все выживали. А сюда поехать мы все равно не сумели бы из-за Ланг.
– Наверно, не сумели бы. Хотелось бы знать, каково ей сейчас в Миллз[88].
– Не скажу, что этот вопрос не дает мне спать ночами. Я эгоистически сосредоточен на нашей vita nuova[89]. Пью за Джона Саймона Гуггенхайма!
Мы выпили за Джона Саймона чаю “Бигелоу”.
– Как-то вы легко ко всему относитесь, мистер Морган, – промолвила Салли.
– Компенсирую, как могу, этой легкостью постоянную тревогу и подавленное настроение у женщины, с которой живу.
В ее глазах возник вопрос: он что, серьезно? Она решила, что нет. Теплая, щедрая улыбка зародилась на ее лице и начала им овладевать. “Это у нее прошло”, – сказала она. И ровно в тот момент над Беллосгуардо поднялся край солнца, и розоватый луч ударил в комнату сквозь дверь террасы. Салли, подушки, изголовье, стена, putto в углу потолка – все зарделось. Салли поставила чашку на прикроватный столик и сердито посмотрела на меня.
– Почему ты там? Как мне тебя поцеловать, если ты так далеко?
Я подошел, наклонился и получил поцелуй.
– Знаешь, что я решила? – сказала она. – Я буду примерной женой-помощницей. От завтрака до ланча ни слова не пророню каждый день. Буду сидеть молчком, читать, учить итальянский, а ты будешь работать.
– Целое утро? Не получится. Была бы с нами миссис Феллоуз…
– Я могу научить Ассунту. Мы можем ей немножко приплачивать.
– Я не буду совсем уж недосягаем. В каких-нибудь десяти шагах – ну в двенадцати, если на террасе.
– Нет, я не собираюсь к тебе обращаться. Ты будешь писать книгу, которая им всем покажет, чтó ты мог сделать уже давно и сделал бы, если бы на шее не висел жернов. После ланча мы часок будем спать – все равно тут до трех везде закрыто. А после трех – напитываться Флоренцией. У Чарити на три страницы список музеев, церквей, фресок и поездок.
– У Чарити? Мне казалось, мы для того купили “фиат”, чтобы они не ощущали ответственности за нас.
– Они не будут ее ощущать. Но разве это значит, что мы не можем ничего делать вместе?
– Конечно, не значит. Но давай не будем к ним привязаны. Ведь так здорово чувствовать себя свободными. Внутри расписания Чарити иной раз тесно. Что у нее на сегодня?
– Только наш урок итальянского в пять. А перед этим они поедут забирать Халли из Поджо Империале[90].
– Забирать? Они только что ее туда отдали.
– Ничего не вышло. Ей там плохо. В Американской школе будет намного лучше.
– Всем, кроме Чарити, это было ясно заранее. Ты пыталась ее предостеречь – я слышал. И все-таки она поступила с бедной Халли точно так же, как ее мать поступила с ней самой в Париже. И что тогда сделала Чарити? Просто сбежала. Кому-нибудь следовало бы ей рассказать о людях, которые не желают извлекать уроки из прошлого.
Салли засмеялась.
– Она говорит, она извлекла урок. Говорит, он в том, что ее мать была права. Якобы она гораздо больше получила бы от Франции, останься она там, куда ее отдали. И она, мол, надеялась, что Халли проявит больше здравого смысла, чем она.
– Она до того невероятна, что это восхищает даже. Ей полезно время от времени глотать горькие пилюли. Она с достоинством проглотила эту?
– Она не унывает совершенно. Сделала попытку, и она не удалась. Значит, надо попробовать что-то другое. Она даже видит здесь своего рода шутку над собой. Но ей по-настоящему жалко Халли. Девочке наверняка было тяжко: ни слова по-итальянски, все кругом чужие.
90
Поджо Империале – старинная вилла близ Флоренции, где располагается закрытая престижная школа для девочек.