– А знаешь, хорошо бы устроить так, чтобы Ланг приехала сюда на Рождество.
– Мне казалось, ты считал, что это слишком дорого обойдется.
– Может быть, стоит это сделать, как бы ни было дорого.
– Ты знаешь, – сказала Салли, – Италия благотворно на тебя действует. Давай это устроим. Ей тут страшно понравится. И нам будет хорошо. И Халли. С подружкой ей будет веселее.
– Пусть покажет Ланг Поджо Империале. – Я встал. – Давай свожу тебя в уборную и сяду за работу.
– Отлично. Но не рано ли, чтобы печатать? Можешь побеспокоить соседей по коридору.
– Пожалуются – перестану. Но если я хочу воспламенить воображение читателей, единственный способ – тереть изо всех сил слово о слово.
Так что я, когда пришло время завтрака, сидел за пишущей машинкой – трудился вовсю, сидя спиной к утру и лицом к пустой стене. Возможно, я приобрел эту привычку в котельном отсеке на Моррисон-стрит; так или иначе, я лучше видел то, что у меня в голове, не имея ничего отвлекающего перед глазами. Я писал про буран в Нью-Мексико, и снег валил густо, занося дороги, скапливаясь у глинобитных стен и на подоконниках, беля хвою кедровидных сосен и можжевельника… тут в дверь постучали.
– Permesso?
– Avanti[91].
Дверь открылась, и вошел Сильвано – плечо приподнято, на плоско подставленной ладони поднос, белые перчатки. Он всегда их надевал, подавая пищу, чтобы скрыть свои натруженные, потрескавшиеся руки. Его утренняя улыбка, мягкая и усталая, тоже была при нем. Наделяя своим buon giorno[92] Салли в постели и меня в халате и шлепанцах, но со снежными хлопьями Нью-Мексико на плечах и волосах, он опустил поднос на стол, освещенный утренним солнцем. С симпатией посмотрел на машинку со вставленной бумагой и корзину, уже до половины наполненную смятыми страницами.
– Sempre lavoro[93], – сказал он. Он делал вид, что считает, что я работаю больше него, но сочувствие, выраженное этими словами, распределялось между нами обоими. Sempre lavoro, без дураков. Сильвано жил за городом, в Скандиччи, где каждое утро до шести садился в битком набитый автобус, в котором стоя трясся сорок минут. Приехав в “Веспуччи”, первые полчаса мыл мраморный вестибюль, подметал тротуар и протирал дверные ручки. В семь тридцать начинал подавать завтрак обитателям пятнадцати номеров. Затем – уборка кухни и заднего двора, где некоторые из нас держали свои машины, оберегая их от auto topi[94], которые раздевали до шасси любой автомобиль, оставленный на ночь на улице. Около полудня он получал несколько минут, чтобы сесть на кухне и поесть. Потом опять надевал белые перчатки и разносил ланч.
После ланча, надеюсь, у него, как у всех, наступала недолгая сиеста – надеюсь, но не уверен, потому что он всегда был готов сделать, что нужно, по звонку. Во второй половине дня пылесосил коридоры, исполнял мелкие поручения, драил другие латунные части. Если кто-нибудь хотел чаю или другого напитка, он прерывал свое текущее занятие, надевал перчатки и подавал, а потом уносил чашки, стаканы или рюмки и возвращался к недоделанному делу. Если signora[95] или ее дочь Альбароза должна была отлучиться от стойки с телефоном, Сильвано звали на подмену. В семь вечера – снова белые перчатки, ужин. К девяти он был готов сесть на автобус и отправиться к себе в Скандиччи.
Если только… Двери в “Веспуччи” запирались в одиннадцать, и те, кто возвращался позже, должны были входить через двор. Это значило, что кто-то из персонала обязан был дежурить, чтобы их впустить, и обычно это оказывался Сильвано. Я почувствовал себя страшно виноватым однажды вскоре после нашего приезда, когда мы сначала пошли с Лангами на концерт, потом в “Гран-кафе Доне” выпить, потом к реке посмотреть на огни, а потом, повинуясь внезапному побуждению, поднялись на пьяццале Микеланджело взглянуть на ночной город сверху.
Мы вернулись около двух, и, чтобы нас услышали, пришлось стучать довольно сильно. В конце концов Сильвано открыл ворота, он был такой сонный, что повис на них, чтобы не упасть. Пока мы извинялись, его веки опустились, он запирал ворота во сне. Но его печальная улыбка простила нас, дающих друг другу обещание никогда больше так с ним не поступать. В таких случаях он, конечно, не приезжал домой ночевать. Однажды, встав рано, чтобы пройтись до завтрака по парку Кашине, я увидел, что он спит одетый на скамье у задней двери.