Мы не стали с ней спорить. Она была верна своей теории искусства, чем-то напоминающей солнечные часы, которые показывают только то время, когда солнце не закрыто тучами. Но Салли, я заметил, долго стояла на костылях перед этой фреской. Она рассматривала ее серьезно, внимательно, с чем-то похожим на узнавание или подтверждение во взгляде, словно те, кто пережил смерть, понимают больше, нежели те, у кого за плечами только жизнь.
Солнечным, не по сезону теплым днем мы поехали обратно по извилистой пустынной дороге, которая шла вдоль горных гребней. Склоны были пропитаны влагой, по ущельям струились потоки, тут и там дорогу лизали языки оползней. Attenzione, гласил знак. Sassi Caduti[114]. После очередного поворота нас остановила группа мужчин, перегородившая дорогу. Они обступили человека, который левой рукой держал за запястье поврежденную, опухшую, испачканную кровью и глиной правую, прижав ее к окровавленной рубашке.
Они окружили нашу машину и заговорили разом, слишком быстро и громко, чтобы я мог хоть что-нибудь разобрать. Пострадавший стоял теперь один, держа свою руку, с которой на дорогу капала кровь.
– Più lentamente, per favore, – попросил я. – Non così in fretta. Non capisco[115].
Но, хоть я и смог сказать им это по-итальянски и они заговорили чуть медленнее (ни один итальянец на месте incidente[116] не способен заговорить намного медленнее), я слишком плохо знал язык, чтобы их понять. Удалось это в конце концов Салли, наклонившейся к заднему окну. Они хотели, чтобы мы отвезли человека в его деревню, до которой было восемь километров.
Мы стали торопливо совещаться о том, как нам разместиться, а мужчины тем временем слушали нашу непонятную речь и перебивали нас по-итальянски. В “фиате”, который едва годился для четверых маленького роста, уже сидело трое крупных и одна среднего калибра. Вначале Сид настаивал, что он выйдет и подождет, пока мы отвезем пострадавшего, а потом мы за ним вернемся. Но я боялся, что мужчина может потерять сознание, что придется его нести и я один не справлюсь. Салли нельзя было оставить там на костылях. Чарити тоже нельзя было, хотя она порывалась и, скорее всего, с ней ничего бы не случилось. Но когда она вышла и встала около машины, высокая, эффектная и одетая, как цыганская королева, я заметил, как двое рабочих у нее за спиной покачали головами и перемигнулись, одобряя ее, точно лошадь. Так что в конце концов мы решили, что Чарити и Сид втиснутся на переднее сиденье рядом со мной, а пострадавший поедет сзади с Салли. Пять миль как-нибудь одолеем.
Его друзья помогли ему сесть в машину. Он бережно держал изуродованную руку и не поднимал глаз – только один раз быстро оглядел салон. Я увидел, как он посмотрел на ноги Салли в фиксаторах, безжизненно свисающие с сиденья; потом – короткий удивленный взгляд на лицо: какое оно у обладательницы таких ног? И тут же глаза снова опущены и больше не поднимались, пока мы ехали. Рубашка и штаны были в крови, на поврежденной кисти кровь и глина засыхали коркой.
Мы попробовали посадить Чарити между мной и Сидом, но не получалось, не было места. Так что она вылезла, Сид сел, а она взгромоздилась ему на колени, согнув шею, упершись головой в потолок и оптимистически заверяя нас, что все в полном порядке.
– Только не тяни, поезжай, – сказала она мне сверху вниз.
Нога Сида была так плотно ко мне прижата, что я не без труда дотянулся до рычага передач. Под крики рабочих, наперебой дававших нам советы, мы тронулись, протиснулись мимо оползня, который эти люди расчищали, и поехали дальше.
– Ну как? – спросил я остальных.
– Отлично, отлично, – заверили они меня. Машину наполнил смешанный запах пота, крови и чеснока, и Салли открыла заднее окно. Пострадавший молчал, и Салли с ним не заговаривала. Видя в зеркальце его мрачное небритое лицо, похожее на кусок камня, видя его опущенные глаза, я понимал почему. Он не напрашивался ни на разговор, ни на сочувствие. Раз или два, когда попадались неровности дороги, Чарити, прижатая к потолку справа от меня, взвизгивала. Я ехал, колеблясь между “быстро” и “осторожно”, и никак не мог решить, что лучше.