После семи километров я увидел справа на холме деревню. Дорога, которая к ней шла, была двумя слякотными колеями с травой посередине. Отнюдь не уверенный, что сумею по ней подняться – казалось, это все равно что лезть на скользкий ярмарочный шест, – я все же повернул, но мужчина на заднем сиденье прокаркал:
– Qua! Qua[117]!
Я остановил машину.
– Скажи ему, что я считаю, нам надо отвезти его наверх, – сказал я Салли. – Спроси, есть ли там врач, пункт первой помощи или farmacia[118].
– Qua! – повторил рабочий. Он пытался открыть дверь, не отпуская запястье больной руки.
– Dov’ è la sua casa? – спросила его Салли. – Dove si trova un dottore? Un medico? Господи, как же это будет… Ce ne uno lassù?[119]
Мужчина продолжал теребить рукоятку двери, но открыть не получалось. Я перегнулся назад и открыл ему дверь; он кое-как вылез и встал. Это был человек лет пятидесяти, полуседой, широкоплечий, обветренный, как валун. Он бросил из-под густых бровей быстрый подозрительный взгляд через салон – туда, где Сид, а затем Чарити выбирались наружу с узкого переднего сиденья. Когда он опять посмотрел на меня, у меня мурашки побежали по коже. У него были глаза Христа с фрески Пьеро – и как это объяснить? Местный тип, не изменившийся с XVI века? Общность страдания? Или просто мое перевозбужденное воображение?
Он что-то произнес – то ли крякнул, то ли поблагодарил – и, прижимая поврежденную руку к животу, двинулся по дороге, которая долго и неуклонно поднималась перед ним в гору, пока не пропадала среди каменных заборов и строений.
– Постойте! – крикнула Чарити ему вслед. – Нет, мы не можем ему позволить пешком! Signore! Эй!
Мужчина шел дальше, опустив правое плечо и не оборачиваясь.
– Ах ты черт! – с досадой воскликнула Чарити. – Ну что нам делать? Ларри, поезжай за ним. Мы не можем просто дать ему уйти. Рука выглядит жутко. Поезжай за ним. Скорей. Мы тут подождем.
– Я не думаю, что он чего-то еще от нас хочет.
– Но ему нужна помощь, хочет он или нет. Он может потерять эту кисть, а чем такому рабочему прожить, если он однорукий? Ему надо к врачу. Там ему, скорее всего, просто вымоют руку грязной водой и обмотают тряпкой или поставят компресс из коровьего навоза!
– И как прикажешь быть? – спросил Сид. – Скрутить его и запихнуть в машину силой?
– О… – промолвила Чарити. – Ну зачем ты его выпустил?
– Потому что он хотел выйти, – ответил я.
Рабочий дошел до места, где начинался длинный склон, и стал подниматься. Он двигался ровно, нагнувшись вперед. Чарити ничего больше не говорила, но я слышал по ее дыханию, что она негодует. Минуту спустя она села на заднее сиденье рядом с Салли, Сид сел на переднее, и мы поехали.
В Понтассьеве я поглядывал, не попадется ли farmacia, зная, что в Италии аптекари оказывают помощь при небольших травмах и перевязывают раны. Но становилось поздно, движение на улицах было плотное, мы все устали от долгой езды в этой консервной банке. Не увидев ничего на главной улице, я прекратил поиски и поехал дальше. Односложно переговариваясь, мы влились близ Флоренции в пригородный поток транспорта, переехали реку, поднялись на холм, повернули налево, не доезжая до Сан-Миниато, и остановились у виллы Лангов. Из вежливости они предложили зайти и выпить по рюмке. Мы отказались, сославшись на усталость. Торопливо, почти отрывисто мы попрощались.
– Плохой конец, – сказал я Салли, когда мы, лавируя по узким улочкам со сплошными рядами домов, двигались к бульвару Галилея. – Хорошее начало, плохой конец.
– Она хотела помочь.
– Конечно. Мы все хотели.
– Когда она не может, ее это выбивает из колеи.
– Совершенно верно. “Ложись. Молчи в тряпочку. Я намерена тебе помочь”.
– Ты преувеличиваешь, – устало промолвила Салли. – Чарити ненавидит боль, а по каждому его движению было видно, до чего ему больно. Видимо, на руку упал камень и здорово ее покалечил. Ты заметил, как стоически он держался? Ни разу не простонал, не сморгнул. Просто закрылся вокруг своей боли и сжал зубы. Но по тому, как он двигался, было понятно.
В потоке машин мы проехали по периметру площади Галилея и направились по бульвару Макиавелли в сторону Римских ворот.
– Ну… – сказал я. – Она может в этом винить только Небесного Художника. Она не согласна ни на какую погоду, кроме солнечной, – а Он раз за разом подсовывает ей такое.