У поворота возле конюшни я вижу, что ворота открыты. Перед ними сидит на каурой лошади девочка в джинсах. Халли машет ей с переднего сиденья:
– Привет, Марджи!
Девочка поднимает ладонь к бровям, близоруко вглядывается, ее мрачноватое лицо вдруг оживляет вспышка очень белых зубов.
– О, это Марджи? – удивленно говорит Салли. – Как выросла!
Она машет, мы все машем, но Моу не останавливается. Он одолевает холм с довольно хмурым, сосредоточенным видом. Шины еще несколько секунд шуршат на подъеме, но вот уже трава, горизонтальная площадка перед Верхним домом.
Моу проворно вылезает и открывает дверь с той стороны, где сидит Салли. Она выставляет наружу костыли и прислоняет к машине, а когда он порывается подержать их для нее, она, улыбаясь, отрицательно качает головой. Затем с трудом, приподнимая ноги с помощью рук, переставляет их по одной. Опираясь на один костыль, толкается хорошей рукой, встает, нагибается застегнуть фиксаторы, берет другой костыль и выпрямляется. Ее взгляд, я вижу, устремляется к закрытой передней двери дома.
– Мама, думаю, там, на лужайке, – говорит Халли.
Дорожки вокруг дома тут нет. Мы обходим его по густой, коротко подстриженной траве. Рябина, которую мы с Сидом посадили в том году, когда они перебрались сюда, вымахала футов на двадцать. Рядом клонит к траве свой груз из зеленых мелких плодов дикая яблоня, укоренившаяся ниже стенки, которая удерживает верх холма от оползания.
Огибаем угол дома, и вот он, этот вид, который Чарити вначале вообразила себе, а затем создала, бросая вызов гению этих мест, вечно старающемуся спрятаться среди деревьев. За поросший малиной и юными деревцами ближний склон, где лесорубы, следуя ее указаниям, лишь кое-где оставили для красоты то высокий клен, то большую березу, взгляд свободно опускается к нетронутому лесу внизу; скользит вниз, а затем вперед, по горизонтальному берегу озера, через озеро и луга на том берегу, а дальше опять вверх, к неровной гряде холмов, к голубой горной цепи, к небу, по которому плывут белоснежные облака. Именно такой день – высокий, синий – вероятно, представляла себе Чарити, когда нарисовала в воображении и начала выявлять для всех то, что можно увидеть с этого холма.
А вот и она, автор, вот она сидит – вот они сидят или, вернее, полулежат, она на кушетке с шерстяным пледом на ногах, он на траве в своих выцветших летних брюках хаки. Они нас пока не слышат. Лицо Чарити повернуто к силуэту горы Мэнсфилд на горизонте, и наполовину сзади, наполовину сбоку она выглядит такой же каменной, как гора. Что-то в положении ее головы, в жесткости шеи говорит “нет”, отвергает, выражает упрямый отказ. Сид, опершись на локоть и скосив глаза на ее отвернутое лицо, хлопает ладонью по земле, словно он чем-то раздосадован.
Теперь они слышат нас. Поворачивают лица. Сид вскакивает, проворный, как юноша, и с громкими возгласами устремляется к нам через лужайку. Мое первое впечатление – не сильно изменился, стал чуточку старше, седины совсем мало, в хорошей форме, по-прежнему чрезвычайно впечатляющий физически, голос – все тот же памятный мне тенор, мелодичный и слегка металлический; я внутренне собираюсь, готовясь к сокрушительному рукопожатию и приветствиям.
Но, при всей бурности его радушия, я не оставляю без внимания другую половину нашей встречи: Салли ковыляет изо всех сил, только что не бежит на своих костылях, от которых неуправляемые железные ноги стараются не отстать; а Чарити приподнимается со своей кушетки навстречу этому неуклюжему, травмированному воссоединению, ее лицо – истощенный клинышек, а на нем та самая невероятная, сияющая, пламенная улыбка… не улыбка, а преображение, стремительный выход на поверхность чистого восторга, незамутненной любви.
Вот, наконец, мы и здесь. Это “наконец” звучит болезненно, двойственно, но что делать – мы приехали ради этой встречи.
III
1
Сидя лицом к остальным, спиной к панораме, я видел наши отражения в больших окнах, и это было похоже на декорацию, изображающую вечное лето, или на его фотоснимок: обширная голубая и белая даль в качестве задника, затем изгиб каменной стенки, которая не дает уплощенной вершине холма сползать к озеру, затем трава, а на ней, вокруг кушетки Чарити, стул Салли и два полосатых полотняных шезлонга, мой и Сида. Мы образовали на лужайке яркое созвездие, в центре которого – “Дама на троне”, Кассиопея[121]. Даже претерпев отражение, она излучала свет.
121
Согласно древнегреческому мифу, эфиопская царица Кассиопея, превращенная Посейдоном в созвездие, сидит в небе на троне.