Я готовился увидеть полупрозрачную кожицу, оболочку, внутри которой все выедено, которая жива только за счет гордости и воли. И заблуждался, хотя мне-то следовало знать.
Да, она была худа и, несомненно, держалась на силе воли. Но в том, как она выглядела и вела себя, не было ни капли немощи. Ее лицо независимо от плоти; оно надстроено над костями и устремлено наружу. Кожа ее потемнела, коричневатые крапчатые руки, когда я нагнулся поцеловать ее, ухватились за меня не крепче лапок крохотной пичужки. Голос от волнения срывался то на писк, то на хрип, улыбка была окном для ее внутреннего накала. Дух изливался на нас, увлекал, поднимал ввысь, заставляя забыть про жалость, осторожность, заботу – про все, кроме удовольствия от ее общества.
Всю жизнь она требовала от людей внимания к тому, чем восхищалась и что ценила. То побуждала их к чему-то, то останавливала, заставляла умолкнуть – порой довольно бесцеремонно. Но сама никогда в жизни не нуждалась ни в каких побуждениях со стороны, отвергала их, и никто и ничто, даже рак, не в силах заставить ее умолкнуть. Она будет ярко гореть, пока вся не выгорит, будет стоять на цыпочках, пока не упадет.
– Так! – воскликнула она тем же тоном и с тем же напором, что в старые времена, когда она требовала от нас после ужина, чтобы мы тихо сидели, слушали музыку и переваривали пищу. – Вот мы наконец вас снова заполучили, и теперь хотим знать про вас все! Боже мой, сколько времени прошло! Салли, ну как ты? Выглядишь чудесно, просто замечательно. Дорога была утомительная? Ну, про Ларри я не спрашиваю, он явно здоров до отвращения. Расскажи нам, ты все еще проходишь терапию? Возвращаешь себе потихоньку мышечную активность? Видимо, да, ты практически бежала сейчас к нам по лужайке. Нью-Мексико, похоже, идет тебе на пользу, как бы мне ни хотелось думать, что здесь тебе было бы лучше. Тебе там по-прежнему нравится? Легче дышать, легче двигаться, где высоко и сухо? А как Ланг? А внуки? Расскажи о них нам. Все выкладывай. Немедленно!
Время не заставило ее потускнеть, болезнь лишь прибавила ей светосилы. Она озаряет все, как фотолампа. Она была настолько оживлена, что я задался вопросом: почему она отложила эту встречу на конец долгого пустого утра, ведь ей явно так же не терпелось увидеть нас, как нам – ее. Чтобы мы получше отдохнули, предположил я, хотим мы этого или нет. Лежать, вы устали.
Своей собственной усталости она не позволила бы воспрепятствовать чему-либо, что она хочет сделать. Халли назвала ее хореографом, режиссирующим свой собственный Totentanz[122]. Я не имел ничего против. Я не испытывал желания воспротивиться ей или поддразнить ее, которое у меня нередко возникало в прошлом. Если ей захотелось небольшой преднамеренной театральной оттяжкой обострить ощущения от этой фатально запоздалой встречи, кому от этого хуже? Я не чувствовал тут никакой фальши, не чувствовал, что мной манипулируют, и Салли, я уверен, тоже. Я чувствовал только тепло и дружелюбие и был благодарен Чарити за то, что она облегчила нам беседу, побудив нас говорить о себе, а не о ней.
Так что мы, сидя на солнышке, пустились рассказывать про Поджоак, про наш дом, про наш не столько зеленый, сколько серый сад, про сухость воздуха и высоту над уровнем моря, про индейские культуры, про повседневные дела Салли, про то, над чем я сейчас работаю, про Ланг, про ее работу, про ее двоих сыновей. Меньше – про мужа Ланг, чье повышение в должности до профессора уже один раз было отложено из-за того, что он не дописал книгу. Роковые последствия недостатка публикаций – не та тема, которую нам хотелось затрагивать в этой компании.
Мы разговорились, сделались чуть ли не болтливы. Чарити была воодушевлена и полна интереса, Сид – внимателен. Поглядывая на него изредка, я видел, что он постарел сильнее, чем мне показалось вначале. Его лицо из тех крепких, мужественного склада, над которыми возраст властен: кости становятся тяжелее, морщины глубже, кожа грубее – в отличие от академических лиц, таких, как у Джорджа Барнуэлла, к примеру, остающихся гладкими и чуточку детскими на восьмом десятке. Глаза, когда Сид снял очки, чтобы протереть, оказались более выцветшими и водянистыми, чем мне помнилось. Перемещая по кругу край платка, прижатый к линзе большим и указательным пальцами, он смеялся над чем-то, что сказала Салли, и смеялся слишком громко.
Если бы кто-нибудь нас подслушивал, он мог бы подумать, что это обычная встреча старых друзей после долгой разлуки. Но вместе с тем это было упражнение в левитации, которое нельзя было длить бесконечно, и не кто иной, как Сид, слушавший, но мало говоривший, своей серьезностью в итоге опустил нас на землю. Он сидел среди нас, был одним из нас, но в нем ощущалась какая-то принужденность, словно он в любую минуту мог на цыпочках удалиться, как участник совещания, до того затянувшегося, что он боится опоздать на самолет, или слушатель, с трудом перебарывающий потребность выйти по нужде.