Необременительная беседа, за которую я вначале был благодарен, мало-помалу делалась предосудительной – неуместно и не ко времени легкомысленной. Настал момент, когда мы все это почувствовали. Тонкая ткань разговора, державшая нас, разъехалась, и мы провалились в молчание, в котором теперь, мигая, улыбались друг другу. Не заданными оставались только те вопросы, ответы на которые мы знали и не хотели слушать.
Я употребил местоимение мы – но имел в виду себя. Салли куда менее труслива в таких ситуациях. При этом ставка для нее выше. Мы с Чарити, при очень большой взаимной симпатии, чуточку остерегаемся друг друга. Половина нашего удовольствия, когда мы общаемся, состоит в сопротивлении друг другу. Но Чарити и Салли – иное дело, их соединяют тысячи нитей чувства и общего опыта. Каждая для другой – то единственное существо, безошибочно понимающее и неизменно сочувствующее, о каком все мечтают, но какого многие так никогда и не находят. Мы с Сидом близки, но они ближе. Чарити – единственный человек, помимо миссис Феллоуз и меня, кому Салли когда-либо охотно позволяла помочь ей встать, сесть или сходить в туалет, единственная, кроме нас двоих, у кого немощь Салли не вызывает неловкости.
Ходячее словцо в наши дни – “привязанность”. Кое-кто, полагаю, видит в подобных отношениях подспудные лесбийские мотивы; те же люди, вероятно, склонны строить догадки по поводу половой жизни мужчины вроде меня, абсолютно здорового и женатого на калеке. Мне нет дела до их размышлений и ответов, которые они дают. Мы живем как можем, делаем что должны, и не все происходит по фрейдистским или викторианским канонам. В чем я уверен – это что дружба (не любовь, именно дружба) так же возможна между женщинами, как между мужчинами, и что в обоих случаях ее зачастую только укрепляет непересечение сексуальных границ. Сексуальность часто идет рука об руку с недоверием, а с amicitia несовместимо и то и другое.
Наш разговор еле теплился. Мы сидели. Наконец Салли, отсмеявшись над чем-то легкомысленным, внезапно направила в сторону кушетки Чарити серьезный, просительный взгляд и задала вопрос, который был у нее на уме:
– Чарити, мне необходимо знать. Что они говорят? В каком ты состоянии?
– Прямо сейчас – в чудесном.
– Значит, то, что Халли нам говорит, неправда?
Долгий, ровный взгляд между ними глаза в глаза. Губы Чарити слегка разошлись, словно она была застигнута врасплох во время смены выражений, но лоб был безмятежен, взгляд искренен и, мне показалось, жалостлив.
– Что я скоро умру? Да, скоро.
– Чарити!.. – возмутился Сид и резко подался вперед – хрупкий полотняный шезлонг затрещал.
– Сид, не надо, ну что ты, – сказала она. – Сомнений тут быть не может. И притворяться нет смысла.
– Прямой смысл не соглашаться с таким приговором! Если бы только ты согласилась на лучевую терапию или химию. Кобальт. Что угодно. Все вместе! Если бороться, у тебя есть шансы. Но нет, ты отказываешься. Сдаешься. Даже попытаться не хочешь спасти себя. Не даешь мне отвезти тебя в Слоун-Кеттеринг[123].
– Врачи говорят, бесполезно.
– Ты им это внушила!
– Сид, милый, уймись, – сказала она точно капризному ребенку. – Ты не помогаешь мне сейчас. Не хочу начинать этот разговор по новому кругу.
– Но…
– Пожалуйста! Давай обойдемся без сцен.
Ее взгляд вспыхнул, стал безапелляционным – но ненадолго. Когда Сид отвернулся и начал слепо оглядывать траву, словно в поисках приносящего удачу четырехлистного клевера, ее лицо смягчилось. Казалось, она вот-вот скажет что-то утешающее… но он уже отдалился. С сумрачным и каким-то помятым лицом он откинулся назад и принялся смотреть из-под полуопущенных век на панораму.
У Салли глаза наполнялись слезами; она сказала:
– Чарити, я не хотела тебя огорчать. Сид, прости, если… Но это не похоже на тебя, Чарити. Когда я была больна и хотела умереть, ты сидела рядом и заставила меня жить. Ты не позволила мне расстаться с надеждой. Есть ли что-нибудь, что мы… что мы можем…
– Ради всего святого, – промолвила Чарити. Ее шея выглядела слишком тонкой даже для того, чтобы держать ее небольшую голову, но глаза были сухи, губы она сложила в маленькую улыбку Джоконды. – Мне нужно было одно: чтобы вы приехали, и вы приехали. Для полноты не хватало только вас. А у тебя все было по-другому. Я хотела, чтобы ты надеялась: надежда могла тебе помочь поправиться. Тебе надо было только проявить волю. Но с моей стороны сейчас надежда была бы дурью. Проявить волю к жизни? Ничего хорошего это мне не даст. До операции я думала иначе, потому и пошла на нее. Ведь столько всего, ради чего стоило жить, и я была твердо настроена жить. Но они просто зашили меня опять, и пришлось примириться с фактом и поразмыслить, как с толком использовать оставшееся время.