Вычеркивая дни в календарике, я жил депешами из Аркадии. На какое-то время приехала мать Сида, ее поселили в гостевом доме вместе с Салли: самая мягкая женщина на свете, писала мне Салли, настоящая мышка, совсем не такая, какими она воображала себе очень богатых женщин. Она видела теперь, откуда взялись некоторые качества Сида.
Миссис Ланг уехала, но ужины и пикники шли своим чередом. А я – я вставал в шесть и три часа проводил за пишущей машинкой до первых учебных занятий. Пытался писать и во второй половине дня, но, даже голый выше пояса, я плавился от жары Среднего Запада, рука прилипала к лакированной столешнице, от потных пальцев на бумаге оставались пятна. Еще день, еще, еще, еще день, неделя. И почти ежедневно – письмо, сообщавшее, как много я теряю. В те дни, когда не было письма, я умирал. Когда приходило сразу два, я сбегал под дерево и там читал не спеша, ощущая под босыми ногами траву.
Порой какая-нибудь деталь заставляла меня задуматься. Упоминание о полуночном купании, к примеру: холодящий ветерок от Сида. Я несколько дней, помоги мне боже, задавался вопросом, были ли на них купальные костюмы. Я с возмущением и страхом представлял себе это купание нагишом в то время, когда мне приходится вкалывать, несмотря на жару: растолковывать школьным учителям элементы английской литературы от “Беовульфа” до Томаса Харди. Что если, выманив мою жену из безопасных пределов моей досягаемости под предлогом экономической помощи нам и заботы о ее здоровье, этот наш друг злоупотребляет ее симпатией и доверием? Я уже тогда был в достаточной мере писателем, чтобы вообразить все это в красках: любезности, взгляды в глаза, беглые прикосновения, моменты вдвоем на причале или веранде, когда рядом никого нет. О господи…
Будущее меня тоже заботило. Дюжина писем принесла только одну поклевку. Мной заинтересовался лютеранский колледж в Иллинойсе, и не исключаю, что я ухватился бы даже за эту возможность, если бы они прежде всего не хотели получить заверение, что я принимаю сердцем апостольский символ веры и Аугсбургское исповедание и разделяю принципы христианского высшего образования.
Нет работы. К середине августа мы будем на улице. Удручающее время, прожить и забыть поскорей. Жаркое, одинокое, трудовое лето. Нет друзей в городе, кроме Эбботов, а Эд с головой ушел в свою диссертацию. Несколько раз мы пили с ним пиво в университетском клубе – там, где в мае мы с Лангами вышли на берег мокрые до нитки и с водорослями на одежде, – а однажды я ужинал у Эбботов дома. Элис была соблазнительна. Поздно вечером я поцеловал ее у машины, и ее отзывчивость взволновала меня. Диссертационная вдова. Но она не была Салли; честно говоря, этот маленький эпизод так растревожил мое воображение, рисовавшее роман между Салли и Сидом, что я, можно сказать, ударился в бегство. Помимо всего прочего, я симпатизировал Эду с его язвительным взглядом на университетскую среду; жаль только, этот взгляд не помогал мне понять, как выжить вне ее.
Даже бесконечность кончается, если длится всего восемь недель. Однажды поздним августовским утром (оценки были выставлены, прощальные слова – мало кому – сказаны, лишние семейные пожитки Морганов помещены в подвал дома Лангов, пакет с сэндвичами и термос с кофе положены на сиденье машины) я отправился на восток или, вернее, на северо-восток. Я высчитал, что если не стану пересекать озеро Мичиган на пароме, а поеду через Су-Сент-Мари, то сэкономлю как минимум десять долларов.
Было похоже на то, как привезли добрую весть из Гента в Ахен[51]. День мчался галопом, “форд” мчался галопом, мы мчались галопом втроем. Бивер-Дам, Уопан, Фонд-дю-Лак, Ошкош остались позади. Солнце тяжело опускалось на длинные облачные перины, которые сначала порозовели, потом покраснели, потом стали пурпурными. Через Эпплтон я проехал в сумерках, через Грин-Бэй в темноте. Ощущение темного подступающего леса, отходящего на миг ради затерянной фермы или маленького сиротливого городка. И ощущение темной подступающей истории: индейцы в каноэ из древесной коры, канадские вояжеры-мехоторговцы, христианские миссионеры, французы-первопроходцы с империей на уме. Радостно взволнованный ездой по улице американской истории навстречу одностороннему движению, я колесил к истокам республики, к восточным штатам предков-колонистов – в края, которых в моей жизни не было никогда, а в жизни моей семьи – на протяжении трех поколений. И, что еще важней, к Салли и нашему ребенку. Ланг, наверное, меня не признает. В отличие, я надеялся, от Салли.