В деревне почти в одиннадцать вечера я не мог понять, по какой из двух улиц ехать, и пришлось постучаться в дверь единственного дома, где горел свет. Мужчина в нательной рубашке сказал, что надо проехать вперед одну милю. Я так и сделал; увидел на колесе фургона, среди прочих почтовых ящиков, ящик Эллисов, проехал еще двести ярдов до других ящиков на доске. Увидел разрыв в стене деревьев, повернул налево. На поляне – три машины, среди них “шевроле” Лангов. Я подъехал, остановился, выключил фары.
Теперь куда? Я был в черном лесу, закрывающем небо, тьма такая, что я не видел собственных рук. Сверху, от древесных крон, доносился мягкий шелест ветра. Снова включив фары, я разглядел перила и ступеньки из шиферных плит, ведущие вниз. Погасив огни, я должен был идти к ступенькам вслепую, полагаясь на память глазной сетчатки, а потом спускаться ощупью. Слева теперь угадывался дом: чернота более черная, чем все вокруг. Перемещая руку по стене, я дошел до угла дома; за углом слабый свет из окна в глубине веранды. Через окно я увидел большую комнату с высоким потолком, горящий торшер, силуэты мебели; людей не было. Я прислушался: за еще одним углом, кажется, звучат голоса.
Нащупав ногами одну за другой две ступеньки, я поднялся на деревянный настил веранды, прошел мимо окна к углу и оттуда привыкшими теперь к темноте глазами увидел в рассеянном свете, идущем из дома, три головы над тремя спинками стульев.
Подошвы стукнули по дереву, кто-то встал.
– Кто там? – послышался голос Сида. – Ларри, это ты наконец? Привет!
У меня возникло желание безумно захохотать. Прямо вот катался бы сейчас в радостном исступлении по полу веранды. На своей лучшей латыни ради жены, изучавшей древние языки, я произнес пароль, который был у нас в ходу в Беркли, когда она жила в квартирке над гаражом на Арч-стрит, а я, бывало, приходил поздно, не способный более заниматься и нуждающийся в ласке.
– Cave, – проскрипел я. – Cave adsum. – И, не уверенный, что Ланги понимают по-латыни, перевел ради них: – Берегись, я здесь.
Далее – смутный, расплывчатый промежуток. Видимо, мы поговорили какое-то время. Салли и я, полагаю, сидели рядом и держались за руки. Наверняка Сид и Чарити окружили меня заботой: хересу? сэндвич? пирога? чашку овалтайна[53]? – и наверняка я был слишком опьянен и счастлив, чтобы мне чего-нибудь из этого хотелось. Просто-напросто тем, что добрался, я исполнил свой долг от начала до конца и достиг всего желаемого. Но через считаные минуты я, должно быть, начал сдуваться, и их забота, вероятно, взяла верх.
– Я вижу, ты абсолютно дохлый, – сказала, должно быть, Чарити. – А ну-ка марш в постель! Завтра можем разговаривать хоть весь день. Мы три недели можем разговаривать.
Она, вероятно, вложила нам в руки фонарики, постоянно лежавшие у входной двери для таких гостей, которые забывали, что здесь не город и снаружи темень. Пятьдесят шагов через черный лес до гостевого дома мы, должно быть, прошли обнявшись, неверным шагом, пытаясь идти рядом по тропке, где лучше двигаться гуськом. Там сразу, должно быть, легли в постель и крепко прижались друг к другу, желая большего, чем было тогда в моих силах. И я, должно быть, заснул, так и не осуществив желаемого.
Тихий разговор. Перешептывание. Кто-то стоял у кровати и смотрел на меня с тревогой. Стоявший явно преувеличивал тяжесть моего состояния, и я хотел сказать что-то смешное и успокаивающее, но язык не слушался и я не мог подобрать слова.
Я открыл глаза, повернулся к свету и увидел Салли; она стояла в халате у открытой двери и еле слышно с кем-то разговаривала – с няней, понял я. Салли была овеяна утром. Свет пронизывал тонкий халат, и я видел ее ноги. Она передала няне через дверь корзину с Ланг, ее шепот прекратился, раздались шаги девушки – сначала по полу веранды, потом три ступеньки вниз до беззвучной земли. Салли повернулась и увидела, что я не сплю.
– А! Проснулся!
– Надеюсь. Который час?
– Только полдевятого. Я думала, ты дольше будешь спать. Хочешь, поспи еще.
– Не хочу. Иди ко мне.
Она подошла, улыбаясь, в мягких шлепанцах по голому деревянному полу.
– Залезай.
Секундное колебание, взгляд в окно – и она распахнула и сбросила халат. Я смотрел, как она снимает через голову, обнажаясь, ночную рубашку, – молодая, мягкая, загорелая, оправившаяся от последствий тяжелых родов. Мгновение – и я притиснул ее к себе, зарылся лицом в ее грудь и заговорил в теплую кожу:
– Ты мне не снишься. Черт возьми, ты настоящая, ты мне не снишься! Давай больше никогда так не будем. Два месяца – это слишком. Два дня – и то слишком!
53
Овалтайн – безалкогольный напиток из растворимого концентрата, приготовляемого из молока, яиц и солода с возможными добавками.