Проснуться в раю. Мы этого не заслужили, не заработали, мы тут не по праву, это не продлится долго. Но даже только попробовать – до чего чудесно! Я почувствовал себя чумазой девочкой из рассказа Кэтрин Мэнсфилд – девочкой, успевшей до того, как ее прогнали, бросить взгляд на кукольный домик богатой одноклассницы ее старшей сестры. Я видела махонькую лампу.
Все дни должны начинаться, как этот. Всякая жизнь должна быть похожа на те три недели, что последовали.
12
Салли была права, когда писала, что я люблю упорядоченность дня. В аспирантуре, когда надо было сделать больше дел за сутки, чем они могли вместить, когда постоянно давили обязательства и предельные сроки, когда я был и учащимся, и преподавателем, когда приходилось и писать, и проверять работы, готовиться к аспирантским экзаменам и следить на студенческих за порядком, присутствовать на заседаниях, искать в библиотеке книги, брать их и читать, – тогда, измученный всей этой тяжелой рутиной проверки чужих знаний и накопления своих, я мечтал, возможно, соблазняясь примерами сэра Уолтера Рэли и Джавахарлала Неру, о радостях одиночного заключения. Ничто, казалось мне, не приносит человеку столько добра, как хороший долгий тюремный срок.
Все твои телесные нужды удовлетворяют специально назначенные для этого служащие; тебя водят есть, не отягощая ни выбором блюд, ни заботами о готовке, оплате и мытье посуды; тебя в определенное время посылают во двор на прогулку; в твоем распоряжении все утренние, дневные и вечерние часы, свободные от помех, когда звучат, провозглашая и утверждая эту свободу, только шаги надзирателя взад и вперед по коридору; ты слышишь лязг открывающихся и закрывающихся дверей в твоем блоке и знаешь, что тебе волноваться нечего, у тебя еще много месяцев отсидки впереди… кто в таких условиях не напишет всемирную историю? Кто в хорошо изолированной, обитой суровым войлоком камере не передумает всех высоких мыслей, не прочтет всех великих книг, а глядишь, даже и не напишет одну-другую сам?
Я и был тогда, сам того не зная, в тюрьме, куда заточил себя добровольно, и только когда Салли разделила мое заточение, я осознал, как глубоко себя упрятал. Медленно, потихоньку она выманивала меня наружу, но выходил я осторожно, опасаясь оголить фланги, и моя греза об идеальной изоляции так и не улетучилась.
А сейчас – это озеро в Вермонте. Благодаря Чарити здешний распорядок был таким же четким, как в Алькатрасе – при всем несходстве этого берега с тюрьмой строгого режима. Время, включая свободное, тут было размечено. Как и ее мать, Чарити не терпела расхлябанности и отсутствия четкой цели. Вознамерился работать – организуй для этого все как следует. Хочешь играть – отведи на игру определенное время. Не надо, как она годы спустя, когда на Барни напала подростковая хандра, сказала ему при мне, рассиживать и пялиться в пустоту.
Дни оказались ровно такими, какими мне описала их Салли. От восьми до одиннадцати тридцати у нас у всех было время полезных занятий: у Сида – в кабинете, у Салли и Чарити – повсюду (дети, хозяйство, покупки, местное волонтерство), у меня – в подвижной тени деревьев на веранде гостевого дома, у кухарки – на кухне, у няни – в детской, у Господа – предположительно в Небесах[54].
В одиннадцать тридцать по удару паровозного колокола на веранде Большого дома мы собирались, чтобы идти купаться, загорать и беседовать на причале или на округлых прибрежных скалах. Вдруг (опять-таки планирование Чарити) мы не отдельные личности и не пары, а семьи, или одна большая семья: голых визжащих младенцев окунают; Барни вытянулся в воде, где она по колено, и требует, чтобы мы посмотрели, как он плывет, отталкиваясь от дна одной ногой; Никки сидит на мелком месте и плещется; Салли, Чарити и няня ходят в воде туда-сюда и всем помогают. Сид и я потратили несколько таких купаний на то, чтобы очистить дно от камней и соорудить из них волнолом: он будет удерживать береговой песок, на котором играют дети. Это был только один из его проектов – полуденный. Для прочих часов, свободных от ученых занятий, у него имелись десятки других.
После ланча мы на время расходились, детей укладывали, а мы либо дремали, либо читали. До этого я никогда в жизни не спал днем, но тут несколько раз само собой получалось так, что я засыпал за книгой. Около трех жизнь возобновлялась, я слышал звук топора, молотка или пилы, выходил и видел, что Сид чинит причал, или расчищает тропку, или заменяет прогнившие перила веранды, или пополняет поленницу.
54
Отсылка к песенке Пиппы из поэмы Р. Браунинга “Пиппа проходит”: “И год рад весне; / И утру рад день; / И семь на часах; / И холм, как сапфир; / Стрижи в вышине; / Улитка, где тень; / Господь в Небесах – / В порядке наш мир”. (Пер. С. Шестакова.)