Когда кончались игры, начиналась еда: бифштексы, само собой. После еды – пение вокруг костра. Свет долго не уходил из неба, и все же темнота мало-помалу поднималась от земли и в конце концов собирала нас в кружок. Запас зефирчиков, поджариваемых на костре, иссякал, дети помладше кутались в одеяла или забивались между родительских колен, огонь отсвечивал красным в кольце глаз. Пели все, кто умел и кто нет, – об этом заботилась Чарити. Но были и сольные номера. “Сид, давай «Барбару Аллен»… Нет, лучше эту – про принца Чарли и остров Скай… Нет, давай «Лорд Рэндл»”.
У него был прекрасный, верный, печальный голос, идеально подходящий для грустных баллад, и он их знал великое множество. Мерно поворачивались зубчатые колеса этих сумрачных трагедий, подобные деревянным колесам старинных настенных часов. Между песнями с земли поднимались фигуры, вставшие подбрасывали в костер дров, их тени разрывали людское кольцо, снопами летели искры. Салли была создана для пения – она покоряла слушателей мгновенно. Даже мне приходилось петь – что-то грубоватое, западное, чтобы эти утонченные уроженцы Новой Англии послушали неотесанного пришельца из дальних краев: “Кровь на седле”, или “Чалую лошадку”, или “Буду скверным стариканом не без обаяния”.
Это племя, поразившее нас величиной и энергией, столь же сильно поразило нас своей учтивостью. С радостным энтузиазмом эти люди впустили нас в свой круг. Профессора, дипломаты, редакторы, чиновники, брокеры, миссионеры, биологи, учащиеся – они много где побывали по всему свету, но не было места, которое они любили бы так, как Баттел-Понд. Их лояльность была не национальной, не региональной, не политической, не религиозной; она была племенной.
Над этим племенем матриархально властвовала тетя Эмили. Дочери и сыновья никогда его не покидали, зятья и невестки абсорбировались, натурализовались и отлучались от всего, чему в прошлом были привержены. Дети включались сразу же по рождении, вдовы получали полноценное членство на всю жизнь. Салли и я – тоже, как будто связаны с кланом узами супружества.
Мы постарались оставить Висконсин и тамошнюю неудачу позади и выкинуть из головы заботы о будущем. Когда нас спрашивали, чем мы занимаемся, мы отвечали, что я пишу очередную книгу. Очередную. Сколько самораздувания в этой фразе! Благодаря ей будущее выглядело не сомнительным и пугающим, а возможным и даже, после небольшой необходимой отсрочки, гарантированным.
Мне трудновато сейчас узнать в этой наивной, полной надежд паре себя и Салли. На чем могла основывать Салли свою веру в меня? На чем я мог основывать свою веру в себя? Почему все эти Эллисы и Ланги, вплоть до самой дальней родни, приняли нас, не оспаривая назначенную цену – точнее, цену, которую нам назначили Сид и Чарити?
Мне кажется, я знаю. Для них мы были не таким уж необычным явлением: мы были молодой парой, только начавшей путь наверх. Клан ожидал от молодых некоторой светской привлекательности и одаренности в той или иной сфере. Он породил так много разновидностей таланта и так много ярких примеров, что посредственность удивила бы больше, чем дарование. И этим людям скорее нравилось то, что мы, как Лайл Листер, явились ниоткуда. Мы подтверждали их трансценденталистскую веру, говорившую, что крыша сверхдуши[55] равно протекает на всех.
Не исключено также, что до некоторой степени я был для них, как для самого себя, Золушкой. Сколь бы ни была холодна зола и сколь бы ни были тягостны домашние труды, я жил верой в грядущий день, когда хрустальная туфелька придется мне впору, верой в то, что фея-крестная подъедет ко мне, когда надо, в своей карете-тыкве.
Ей даже не нужно было никуда подъезжать. Она прямо там и жила. Престолонаследие обеспечивало ей грядущий статус матриархальной правительницы, но она уже привыкла устраивать дела всех и каждого, просили ее об этом или нет. Обдумывая, помимо всякого разного, чего всегда было немало на повестке дня, наше будущее в пресловутые утренние полчаса “созидательного фантазирования”, Чарити пускала в ход и воображение, и практическую сметку.
55
Сверхдуша – одно из центральных понятий в философии трансцендентализма, развитой американским мыслителем Ральфом Уолдо Эмерсоном (1803–1882).