Как-нибудь справимся, решили мы. Когда летний сезон на Баттел-Понде окончится и Ланги поедут обратно в Висконсин, мы отправимся в Бостон в нашем “форде”, прихватив с собой нашу теперь уже пышущую здоровьем дочку, мою портативную пишущую машинку, портативный проигрыватель Салли и нашу банковскую книжку, где значится сумма в четыреста девяносто долларов под четыре процента годовых.
А пока – наши замечательные друзья, эта радушная семья, эта летняя погода, эти мирные утра на веранде гостевого дома, где на карточном столике стоит моя пишущая машинка, где слышно, как дрозды и славки сопровождают пением завершающую часть полнокровной летней семейной жизни, где я могу сидеть, бросая взгляды то вверх, на кроны деревьев, то вниз, на озеро, поблескивающее сквозь хвойные лапы, и чувствовать, что ум остер как нож и что мне по плечу все, не исключая величия.
13
Эдем. В котором, конечно, есть и свой змей. Что за Эдем без змея?
Это был небольшой змей, не очень опасный. Но когда мы его заметили, мы поняли, что он был тут все время, что звук, который мы принимали за шелест травы от ветра, за шорох сухого листа, исходил от него, ползущего осторожно, незаметно. И все же он, даже когда мы его распознали, не внушил нам особой тревоги. Мы перестали садиться на землю не глядя – и только.
Человеческая жизнь редко соответствует условностям художественной литературы. Чехов говорил, что, написав рассказ, надо вычеркивать его начало и конец: тут наибольший соблазн соврать. Я согласен, я понимаю, что он имеет в виду. Но иногда писателя тянет соврать и в другом месте. Меня, пожалуй, именно здесь. Самое подходящее место, чтобы подкинуть намек, тихо подложить разгадку, самый подходящий момент, чтобы спрятать за пианино или в книжном шкафу нечто разоблачающее – то, что я потом, к вящему удовлетворению читателя, торжествующе ему предъявлю. Если моя цель – драма.
Драма предполагает, что некое событие произойдет вопреки ожиданиям, но так, что за первоначальным удивлением последует мгновенное признание неизбежности случившегося. Эта неизбежность требует от автора аккуратной “расстановки кеглей”. Поскольку моя книга – о дружбе, эта дружба, по законам драмы, должна быть опрокинута. Что-то, шепчет во мне романист, должно разрушить нашу уютную четверку. Если принять во внимание общую направленность нынешней литературы и обычные нынешние представления о человеческом характере и поведении – что может быть правдоподобнее, чем поворот, в котором Сида Ланга, порывистого, сильного мужчину, женатого на чуточку неподатливой женщине, соблазняет более мягкая натура Салли? Я ведь уже подбросил соответствующий намек, когда написал о своих опасениях по поводу их совместного купания.
Возможностей немало: ведь дружба – вещь непростая. Допустим, я увлекаюсь Чарити. Она впечатляющая женщина – хотя мне трудно себе представить, чтобы я мог в нее влюбиться или она в меня. Есть и другие возможности: Сид увлекается мной, Чарити делается неравнодушна к Салли. Можно превратить нашу четверку в подобие Блумсберийского кружка[56]. Что угодно годится – лишь бы нарушить это равновесие двух пар.
Что ж, тем хуже для драмы. Ничего подобного тут не произойдет. То, что произойдет, драматично, но не в таком ортодоксальном понимании. Змей, так или иначе, тут есть, всего-навсего с веточку, легкий всполох движения в траве. Он не приполз в Эдем снаружи, он тут родился. Змей, живущий в груди, подобный хоторновскому[57], редко замечаемый, потому что в груди, где он обитает, ему легко прятаться среди множества самых теплых чувств и самых добрых побуждений.
В глубине души мы знали о нем с первых же дней дружбы с Лангами – знали, но закрывали на него глаза. Как-то раз поздним вечером в каноэ Камфорт рассказала нам об одном случае в Греции, где она небольшую часть своего года за границей, предоставляемого университетом, провела с Сидом и Чарити, у которых был медовый месяц; но мы не встревожились и не расстроились, а предпочли усмехнуться: дико, нелепо – и вместе с тем как характерно! Однако поход, увенчавший то лето, поход, к которому Чарити и Сид – особенно Сид – готовились не одну неделю, показал нам кое-что такое, от чего нельзя было отмахнуться, на что нельзя было отреагировать простой усмешкой.
Зайдя наутро после своего приезда к Сиду в мастерскую, я увидел там изрядное количество снаряжения, которое он чинил, собирал или подгонял. Большую часть предстояло погрузить на вьючную лошадь. Мы отправимся на неделю. Опишем замкнутую кривую длиной в сто миль, пройдя по самым глухим дорогам, какие Сид мог отыскать на карте. Будем ночевать у горных ручьев, на берегах маленьких тихих лесных озер, а если погода испортится – на спасительных сеновалах. Это будет последний аккорд нашей летней свободы перед тем, как мы расстанемся и пойдем разными маршрутами: Сид и Чарити вернутся в Мадисон – в мир преподавания и кафедральной политики, к строительству нового дома, – мы же двинемся в Бостон или куда-то еще, куда проляжет путь наименьшего сопротивления.
56
Блумсберийский кружок – группа английских интеллектуалов первой половины XX века, связанных разнообразными супружескими и любовными отношениями. Самой известной из них была писательница Вирджиния Вулф.
57
Отсылка к рассказу американского писателя Натаниела Хоторна (1804–1864) “Эгоизм, или Змей в груди”.