– Видите? – спросила Халли, как будто привела меня сюда, чтобы доказать что-то. – Все, кроме той самой веревочки, которая слишком коротка, чтобы хранить[66]. Он был таким, когда вы познакомились? Убирал все в холодильник – тарелки с остатками риса, половинку печеной картофелины, немножко ревеневого соуса, две-три веточки спаржи? Маму это бесит страшно.
Свет в мастерской был пыльный и прохладный – такой, в котором всегда есть примесь прошлого.
– С чего он скупится? – спросил я. – Думает, что должен быть бережливым, поскольку она расточительна? Боится растранжирить семейное достояние?
– Дело не в деньгах, – сказала Халли. – Он никогда даже не пытался побудить ее экономить. Она считает, что презирает роскошь и комфорт, и в определенном смысле так оно и есть, но когда ей чего-нибудь хочется, она швыряет деньги так, что жутко делается. Он ни разу на это не пожаловался. Он всегда был щедрым человеком.
– Мы знаем это лучше, чем кто бы то ни было.
Глядя на меня, она колебалась.
– Если думать, кто из них двоих презирает деньги, то скорее он. Просто… Не знаю, с чьей стороны вы на это смотрите.
– А тут есть стороны? И что за “это” ты имеешь в виду?
– Я только хотела сказать… Не знаю. Каждый из них не мог бы обойтись без другого. Она нужна ему, чтобы управляла им, он нужен ей, чтобы им управлять. Просто лучше бы их отношения были более равными. Она всегда была для него слишком сильна. Она делает все, что ей захочется, у нее и семья, и сотня других фронтов. Она перескакивает из социализма в квакерство, из квакерства в психологию, из психологии в женское движение, а ему остается делать то, что она позволяет ему делать. И они оба не удовлетворены. А теперь, когда она умирает, она воспринимает его чуть ли не как помеху. По ее понятиям, он должен переносить это стоически, а он не может, он просто разваливается на куски и этим огорчает ее.
– Им очень трудно обоим.
– Нет, – недовольно возразила Халли. – Чего я хочу – это чтобы он набрался смелости и заставил ее вести себя как следует. Она больна, а не он. Она причиняет себе вред. Хотелось бы, чтобы он не был таким безвольным.
Прозвучало похоже на то, что я уже слышал – слышал давно, много лет назад.
– Эта мастерская – его защита, – сказала Халли. Нечто похожее на возмущение заставило ее щеки порозоветь, как розовели во время жарких споров щеки ее матери. – Посмотрите вокруг. Вы хоть раз видели тут беспорядок – стружки на полу, грязные кисти в банке, разбросанные инструменты – то, что было бы, если бы тут делалось что-нибудь важное? Я никогда. Он содержит все как в медицинской лаборатории. Постоянно либо чистит что-нибудь, либо точит: карандаши, инструменты, все, что ни найдет. На той неделе я зашла – вы не поверите – зашла и увидела: он выпрямляет на наковальне старые гвозди и раскладывает по банкам. Если в стране грядет нехватка железа, мы готовы.
– Грустно, – сказал я.
– Не то слово.
Она усмехнулась – болезненно, отрывисто, будто не веря происходящему. Она меня встревожила. Она явно и себя тревожила, взвинчивала.
– Бессмысленное ковыряние может успокаивать, – сказал я. – Оно спутник задумчивости, а он был и есть задумчивый человек. Ему бы подошло быть образованным сельским джентльменом с телескопом на заднем дворе, с большой библиотекой, с массой времени для размышлений.
– Сельским Ньютоном? – вспыхнула она. – И где же его “Начала”?
В ее голосе послышалось нечто до того близкое к презрению, что я рассердился.
– Разве это обязательно – войти в число бессмертных? – спросил я. – Мы все добропорядочные безбожники[67], Халли. Давай не будем такими суровыми друг к другу, если мы не хотим устроить мировой пожар. Хватит уже этого с нас.
Резковато с моей стороны. Она была достаточно расстроена и без моего выговора. Ее щеки зарделись гуще, губы искривились в несчастной, извиняющейся гримасе.
– Я знаю. Я, как мама, сейчас высказалась. Но мне нехорошо от того, что он никогда не идет дальше подготовки. Подготовка – дело его жизни. Готовится, а потом наводит чистоту и порядок.
На стеклах жужжали застрявшие в помещении мухи. Я поглядел поверх плеча Халли за дверь, которая вела в кабинет-пристройку с письменным столом и короткой книжной полкой над ним.
66
Отсылка к названию автобиографической книги американского писателя Дональда Холла (р. 1928)
67
Выражение взято из пьесы “Скала” американо-английского поэта Томаса Стернза Элиота (1888–1965).