Счастливый дом, радостный визит; хотя, когда мы три дня спустя уезжали, и Салли и Чарити были в слезах.
Потом пауза, которая продлилась, соображаю сейчас, больше двух лет. Обосновавшись в Кеймбридже, мы сделались малоподвижны. Я, как обычно, прирабатывал, сидел вечерами, ни о каких выходных нечего было и думать. Салли терпеливо, без жалоб продолжала терапию, работала над своими мышцами. Мы придумывали разные маленькие хитрости и приспособления, чтобы облегчить ей жизнь, но даже с миссис Феллоуз, которая оказалась женщиной по-матерински сердобольной, не подверженной болезням и не знающей усталости, мы не могли позволить себе ничего сверх простого существования.
Летом 1939 года на Баттел-Понд не выбрались. Следующим летом тоже. Чарити приехала однажды, но осталась только на день. Жилища других людей, порядки, которые не она установила, стесняли ее, и она так же не любила обременять кого-либо, как Салли.
Но к 1941 году Салли вкатила свой камень на несколько шагов в гору. Она лучше стала передвигаться на костылях. Она решила, что сможет одолевать в Вермонте лесные тропинки и шиферные ступеньки. Она не боялась, что сам вид этого места выбьет ее из колеи. И Ланг, которой исполнилось три, была уже достаточно большая, чтобы радоваться озеру и обществу младших Лангов. Когда Чарити в письме пригласила нас, а Сид своими каракулями добавил, что просто требует нашего приезда, мы согласились.
Другие наши трудности тоже уменьшились. Мне нравилась моя работа, а дяде Ричарду явно нравилось, как я ее выполнял. Напечатали мой второй роман, он более или менее прошел незамеченным, как и предрекал дядя Ричард, но опять-таки было несколько положительных рецензий. Время от времени я публиковал рассказы, три или четыре журнала брали у меня рецензии на книги. Мы вернули Лангам первые две тысячи долларов долга.
На Баттел-Понде все – ну, почти все – было как раньше. Упорядоченность, теплота, забота, предупредительность, волнующие разговоры в компаниях, физический труд на всю катушку и отдых на всю катушку – все это заставляло нас, ложась спать, благословлять и место, и его обитателей. За наш долгий период выживания мы наполовину забыли, какую радость может доставлять дружеское общение. Хотя из-за состояния Салли то, что раньше наполняло наши лучшие часы: прогулки вчетвером, совместное купание, плавание на каноэ – исключалось, мы сохранились как четверка. После ужина мирно слушали музыку или допоздна засиживались за разговорами на веранде, глядя, как звезды по одной заходят за кромку карниза. Мы много читали, и одна книга Фолкнера подарила нам девиз. “Может, они нас убили, – говорили мы вслед за фолкнеровским закоренелым южанином, – но они нас еще не побили, верно?”[71]
Салли была так весела, так активно во всем участвовала, что мы на часы подряд забывали о ее немощи. Что до остального мира, до его ужасающих бед – мы отодвигали от себя то, чего не могли предотвратить или исправить. Да, Гитлер нарушил пакт со Сталиным, немецкие танки распространяют войну на Польшу и Россию – и что? Да, вишистское правительство побежденной Франции передало японцам военный контроль над Индокитаем – и что? Да, на родине идут баталии из-за ленд-лиза, антивоенного движения, отца Чарльза Коглина[72] – и что? Да, все левые организации враждуют между собой, да, люди уходят из Коммунистической партии, отчаиваясь из-за неудобоваримой партийной линии, тогда как твердокаменные митингуют против продолжающегося тюремного заключения Эрла Браудера[73]. И что? Забудь. “Пей, брат, и небо подпирай плечом”[74].
Мы прожили эти три летние недели 1941 года так, словно ехали в автомобиле по открытой местности, а спереди, справа и слева сгущались зловещие тучи. Сверху все еще светит солнце. Кто знает – может быть, тучи рассеются, пройдут стороной, может быть, дело ограничится коротким ливнем. А пока – свет красивый, контрастный, в черной дали виднеются столовые горы, их обрывистые края греет солнце, долины пересекают внезапные радуги.
Что у нас изменилось – у меня и Салли? То, что будущее возродилось перед нами как возможность. Несмотря на инвалидность Салли, мы почувствовали, что справимся. Ланги тоже. Они вмуровали себя в Мадисон, как в стену. Их дом стал центром светской жизни кафедры, у них были друзья по всему университету, их гостевые комнаты не знали пустых уикендов. И даже Чарити готова была признать, что научные статьи не так необходимы, как она думала. Антологию, которую мы весной 1938 года второпях вместе составили, использовали достаточно, чтобы Сид получил удовлетворение и даже какие-никакие авторские отчисления. Теперь он составлял антологию викторианской поэзии и прозы, которую согласилось напечатать издательство “Додд, Мид и компания”.
72
Чарльз Эдвард Коглин (1891–1979) – американский католический священник канадского происхождения. В его радиовыступлениях в 30-е годы содержались антисемитские элементы и одобрительные высказывания о режимах Гитлера и Муссолини.
73
Эрл Браудер (1891–1973) – генеральный секретарь Коммунистической партии США с 1930 по 1945 год.