– Сид не несчастен, – сказала Чарити. – Не думай, что он там роняет слезы в лохань. Кончит – придет. Так у нас заведено. Такое соглашение.
Как там сказано у Теннисона? “Не им ответ давать. Вперед, не рассуждать”[76]. Я нажал кнопку. Механическая рука поднялась, повернулась на оси, мгновение помедлила и бережно опустилась. Пошли трески, затем – подрагивающие голоса скрипок под строгий аккомпанемент струнных и духовых, который быстро перешел в музыкальный крик. Чарити потянулась и погасила торшер. Мы сидели при свете камина под взглядами железных сов. В конце темной столовой виднелся светящийся контур закрытой кухонной двери.
Вообще-то я с восхищением отношусь к Девятой симфонии, но в тот вечер она показалась мне помпезной, напыщенной. Я не мог толком слушать: из головы не шел Сид на кухне, подчиненный и ненужный, разжалованный в судомойки. И почему? Потому что Чарити установила порядок и была слишком негибкой, чтобы его изменить. Или же она наказывала Сида за что-то.
Чем дольше я сидел в каминной полумгле, тем досаднее мне становилось. Когда кончилась первая пластинка и устройство, щелкнув, заменило ее на вторую, я встал. Было слишком темно, чтобы видеть лица, но я заметил, что и Чарити и Салли повернули головы и смотрят на меня. Я поднял палец – мол, на минутку – и вышел на цыпочках.
Дверь в туалет первого этажа была в коридоре, который вел от переднего входа мимо лестницы на кухню. Из гостиной этот коридор не просматривался. Миновав туалет, я прошел до конца и открыл дверь кухни.
Сид, стоявший у раковины посреди хаоса, обернулся. Вокруг него все поверхности были загромождены тарелками, мисками, кастрюлями, сковородками, молочными бутылками, дуршлагами, шумовками и мусором. Хороший повар пачкает массу посуды, особенно если не ему ее мыть. За дверью музыка переходила от пианиссимо к фортиссимо. Сид нахмурился:
– Что такое?
– Решил помочь тебе немного.
Сама идея возмутила его.
– Да ну тебя! Твое место там. Я сам все сделаю. Уходи.
Я открыл холодильник и убрал масленку с маслом, бутылку с молоком и полкочана салата. Смахнул с разделочного стола в бумажный пакет очистки и стал искать мусорное ведро. Сид взял меня за руку.
– Это моя работа. Возвращайся и слушай.
– Я им не нужен, чтобы слушать музыку.
– Чарити съест тебя с потрохами.
– Отравится.
Я увидел переполненную мусорную корзину и запихнул в нее пакет. На дверце духовки висели кухонные полотенца. Я вытащил одно и принялся вытирать тарелки, которые Сид ставил на сушилку. Он попытался выхватить у меня полотенце.
– Послушай, – сказал он. – Я буду тебе очень благодарен, если ты уйдешь. Я к вам присоединюсь через несколько минут.
– Вместе мы справимся вдвое быстрей.
Он отпустил полотенце. Несколько секунд стоял хмурясь. Потом пожал плечами и снова повернулся к раковине, полной мыльной пены.
– Ты плохо себя вел? – спросил я. – Что ты сделал, чтобы получить трехлетний наряд на кухню?
– Не трехлетний. И это честное соглашение.
– Чем оно отличается от наказания?
Остро и в первый миг обиженно посмотрев на меня искоса, он поднял брови и плечи и коротко усмехнулся.
– Думаю, оно и есть наказание.
– За что?
Пожатие плечами. Еще один взгляд искоса.
– За общий непрофессионализм.
Я вытирал посуду и ставил на разделочный стол.
– Объясните, профессор.
Сид опять усмехнулся, глядя в черное окно над раковиной так, будто что-то за ним привлекло его внимание. Провел кончиком языка по верхней губе.
– Я доказал, что не могу отбить мяч, брошенный питчером из высшей лиги.
– Чушь собачья. Просто бейсбол отменили из-за плохой погоды.
– Тем не менее. – Его руки замерли в мыльной воде. – Поражение похоже на кислые щи, знаешь ты это? Постоянно напоминает о себе отрыжкой: эгегей, как ты там? А теперь иди обратно и дай мне доделать дело.
– Будь добр, – сказал я, – заткнись ко всем чертям.
Он покорился, и работа у нас двинулась. Стопки чистых тарелок росли, столы вытирались, настала очередь кастрюль и сковородок.
– Я потому, помимо прочего, пришел сюда, что хочу с тобой поговорить, – сказал я. – Сейчас молодежь опять пойдет учиться. С войны вернется бравый Джонни наш. Колледжи снова начнут нанимать преподавателей.
Он поднял взгляд, но ничего не ответил. Я увидел в его лице презрение.
– Мы с заведующим английской кафедрой в Дартмуте были в одном отделе Управления военной информации, – продолжил я. – Он только что вернулся в Дартмут. И уже ищет людей.