Нет реакции.
– Если ты не прочь опять взяться за преподавание и выкинешь из головы эту дурь насчет своего непрофессионализма, я могу замолвить за тебя слово.
Теперь он уже смотрел на меня по-настоящему, его руки в жирной воде не двигались. Презрение ушло из его лица – его вытеснило что-то близкое к ужасу. Несколько секунд он глядел на меня, потом досадливо вернулся к работе.
– Рабский труд, конечно, – сказал я. – Без шансов на повышение, по крайней мере сейчас. Они будут защищать свой старый контингент и нанимать новых на открывающиеся вакансии.
– Кем? – спросил Сид. – Ассистентами?
– Большей частью. Но не тебя. С твоим опытом ты не должен соглашаться ни на что ниже младшего доцента. Тебе полагалась бы должность старшего, но это не получится.
Некоторое время он чистил металлической губкой дно медной кастрюли. Потом подержал кастрюлю под струей горячей воды, смывая черные ошметки и обнажая чистую красноватую медь. Положил кастрюлю на сушилку вверх дном.
– После висконсинской катастрофы я мало на что могу рассчитывать. Уж точно не на Дартмут.
– Еще как можешь, было бы желание.
– Я только что напомнил тебе: я не могу отбивать мячи в высшей лиге.
– А я сказал, что это чушь собачья. Ты отобьешь любой мяч.
– С чего ты взял, что у меня есть шанс?
– С того, что я уже говорил про тебя с Брамуэллом.
– Говорил?
– Два раза. Он весь в поисках. За последние три года очень мало было защищено диссертаций. Внезапно спрос на этом рынке превысил предложение. Если ты хочешь вернуться к преподаванию…
Он вовсю трудился над дуршлагом. В гостиной музыка гремела, проникаясь страстью.
– Ты Брамуэллу все про меня сказал?
– Не утаил ни одной постыдной подробности.
– И он все равно считает, что у меня есть шанс?
– Тебе подать надо, – сказал я сердито. – Помнишь, как ответил старый Макчесни в здешней лавке на вопрос Салли, когда в лесу поспеет земляника? “Пущай зацветет сперва”. Ты должен вести себя как человек, который хочет получить работу. Надо послать ему письмо и автобиографию.
– И если пошлю, думаешь, есть шанс?
– Если пошлешь, ты принят, – ответил я. – Он, наивная душа, полагает, что ты будешь находкой. Для той должности, что он дает, так оно и есть.
Он стоял неподвижно, глядя на меня сквозь пар, поднимающийся от раковины. Его глаза начали расширяться, губы поджиматься, вертикальные складки на щеках углубились, улыбка стала шире.
– Ах ты шельма, хитрюга, – заговорил он. – Морган…
Дверь столовой распахнулась. В кухню ввалилась музыка. На пороге стояла Чарити. Она оглядела стопки вытертых тарелок, чистые столы, вымытые сковородки, посмотрела на Сида, чьи руки были в воде, на меня с преступным полотенцем в руках. Кровь бросилась ей в лицо.
– Вот оно что! – сказала она.
– Мы уже заканчиваем, – начал Сид. Адресатом была закрывающаяся дверь.
Мы молча доделали нашу работу. Он вытер руки, я повесил мокрое полотенце к другим, на дверцу духовки. В гостиной драматический тенор выкрикивал в густеющую мглу: “Freude… Freude[77]…”
– Догадываюсь, – сказал я, – пришло время раскаяться и на цыпочках вернуться в конуру.
Сида это не развеселило. Его лицо было напряжено, взгляд затуманен. Молча мы вышли в коридор, миновали его и встали у верхней из ступенек, ведущих вниз, в гостиную. Тенор перестал кричать. Вернее, теперь кричали все. Хоровое ликование наполняло дом и сотрясало оконные стекла.
Мы немного постояли, давая глазам привыкнуть к темноте. Хор взбухал и опадал волнами, музыка переходила от сопрано к тенорам, от них к басам, от тех назад к сопрано, поистине радостная, до того радостная, что кровь пыталась ей вторить, подхватывая ритм. В висконсинской гостиной Лангов мы не раз пели шиллеровскую оду “К радости”; за пианино сидел Дэйв Стоун, рядом никого, кроме друзей, будущее – вызов, который мы примем, когда настанет время. Воодушевленный, я присоединился к хору и сошел по ступенькам, подпевая во весь голос.
Моему примеру никто не последовал. Мы с Сидом нашли стулья. Я замолчал. Лицо Салли, розоватое при свете камина, было печально. Чарити была лишь силуэтом в большом кресле. Безмолвно мы позволили радости излиться в пении.
Давние дела. Более благоприятные времена выросли поверх тех плохих военных лет и залечили раны, как трава и кусты лечат измордованную землю. Почему я вспомнил об этом плохом вечере, когда было столько хороших? Все прошло уже на следующий день – прошло бы в любом случае, даже если бы перспектива Дартмута не изменила общую атмосферу.