Раньше это место называлось Диксандерког, но потом там построили Новый павильон с церковными витражами, только на них красовались не Дева Мария или распятый Христос, а солдаты и гражданские, отбывающие трудовую повинность. Возле павильона на высоком насыпном холме повесили колокол Имперского земельного сословия[46], а еще там был дуб, который посадил лично фюрер, и когда мы ходили со школой на экскурсию в Новый павильон, туда обычно приезжал ортсбауэрнфюрер Вреде и рассказывал, как фюрер пожал ему руку и пожаловал эту землю в лен.
У того нашлось бы что рассказать, окажись он здесь на очереди с самым радостным событием своей жизни. Но его здесь не было, да он и не был военным преступником. Он же не был верным крестьянским фюрером в деревне Колбасково, а был простым ортсбауэрнфюрером Адольф Гитлер-Кога возле Марне. Не могли же они, в конце концов, пригнать сюда весь Марне. Марне и так был представлен военным преступником Нибуром. Кстати, уж если рассказывать о самых радостных событиях, то он бы сделал это лучше других.
«От его вранья уши вянут!» — говорил обо мне отец, и ему было ясно, почему я захотел стать печатником: по его мнению, люди этой профессии постоянно имеют дело с враньем. Но тут мать брала меня под защиту, что делала вообще крайне редко: «Малый не врет, он просто выдумщик!», и оба сходились на том, что все это у меня от книг.
Дорогая мама! Извини, что я пишу тебе только теперь, но с некоторых пор я нахожусь в таком месте, где косо глядят на человека, если он пишет что-либо, кроме автобиографии. Прошу также извинить меня за плохой почерк. Дело в том, что у меня нет стола и мне приходится класть бумагу на мою гипсовую руку. Да, об этом я тебе тоже еще не писал — ко всему у меня теперь гипсовая рука. Если бы я вздумал тебе рассказать, сколько всего мне пришлось пережить и как они мне делали гипсовую руку, ты бы тоже, как папа, сказала, что от моего вранья у тебя уши вянут. Но это чистая правда. Только я уже хорошо знаю, что иногда чистой правде верят меньше всего. Не беспокойся насчет моей гипсовой руки — ведь под гипсом пока еще моя собственная рука. Только она слегка ноет, и временами меня лихорадит. Сперва они хотели взять цемент, потому что здесь такое место, где мало гипса, — если бы отец это услышал, он бы опять сказал, что у него уши вянут. Но чтобы ты действительно не беспокоилась, скажу тебе: я сломал руку, когда загорал. Здесь, куда меня поместили, немножко тесно, и еда могла бы быть разнообразней, но ведь никто лучше тебя не знает, как я избалован! У нас много игр и развлечений — «отбивные котлеты», «самое радостное событие моей жизни», — все принимают в них участие. Здесь дело обстоит иначе, чем тогда с сыновьями бургомистра — ты, наверно, помнишь, я тебе об этом рассказывал, когда приехал из Любека с полным животом похлебки и сидра. Здесь никто из себя ничего такого не строит, все лежат, довольно тесно прижавшись друг к другу, и не спрашивают, кто сосед — газовщик или генерал. В одном смысле здесь все равны, но так как это еще не вполне ясно — я хочу сказать, не вполне ясно, касается ли это также и меня, — я пока об этом распространяться не буду. Но мне пора кончать письмо, потому что крестьянский фюрер из Венденвера закончил рассказ о самом радостном событии своей жизни и теперь, как только что сказал генерал Эйзенштек, начинается вторая часть игры: «прощупыванье и допрос с пристрастием!» — так называется эта часть, а поскольку я здесь еще новичок, то лучше мне пока подождать и осмотреться, а потом я опишу тебе все подробно. А до тех пор тебя любит (и целует) твой сын Марк!
XVIII
Генерал Эйзенштек в самом деле сказал, что теперь можно начинать допрос с пристрастием, и тогда посыпались вопросы, пожалуй несколько туповатые. Позднее мне пришлось отвечать на более острые, а эти были тупоумные.
Все дело было в Кюлише: он не врал, значит, его слова и нельзя было опровергнуть. Да и кому бы пришло в голову что-то опровергать в этой истории с колоколом?
Только вот не Эйзенштек, а другой генерал прямо-таки зациклился на рольмопсах. Я тоже, когда речь зашла о рольмопсах, начал прислушиваться с интересом, но генералу во время допроса не стоило бы так пристрастно допытываться, с какими огурцами была замаринована селедка.
Но не таков был генерал-майор Нетцдорф. Захлебываясь слюной, он пустился в пространные рассуждения об идеальном сочетании шпревальдских огурцов с норвежской селедкой и признался, что когда-то вычеркнул из списка на повышение в чине одного подполковника за то, что у того в казино ему подали рольмопсы с начинкой из кислой капусты.