— Значит, ты где-то здесь, в Польше, работал садовником?
Костлявый садовник вздохнул, казалось, его гнетет постигшая его беда, но также и затаенная тоска по родине.
— Да, — ответил он, — в Польше, теперь это опять Польша, отсюда к юху и чуть на запад, хороший ухолок для тюльпанов, вообще красивый ухолок, недалеко от Кракова — Аушвиц называется это место.
С таким же успехом он мог сказать, что он убийца мальчиков Харман, любивший удобрять цветы свежей кровью. Тот сажал георгины. Страх, который охватывал тебя в темноте, назывался Харман. Из-за Хармана ты удирал, если кто-то незнакомый спрашивал дорогу, а ты был один. Харман — была кличка дьявола, вот почему Харман не умер, хотя ему отрубили голову, и по той же причине он никогда не существовал.
Харман, и всевозможные ведьмы, и пресловутый Хаген, и Истребитель саксов[48], и поджигатель ван дер Люббе, и Распутин, и Лукреция Борджа — все это были наименования непостижимого зла. Непостижимы они были потому, что были так безмерно злы.
Рассказы о них можно было слушать только потому, что нельзя было постичь. Можно было слушать, потому что невозможно было постичь, а значит, в них можно было верить не до конца. От последней степени испуга можно было спастись мыслью: да ведь все это выдумки.
Так же обстояло дело с Аушвицем. Это название недавно стало в ряд устрашающих, но это жуткое слово отличалось от остальных жутких слов еще и другим. Никто не плевал на меня, говоря: это тебе за Хагена фон Тронье, или за Распутина, или за Хармана, — никто меня с ними не связывал и не основывал на этой связи какие-либо права — право душить меня за горло или, увидев меня, плакать в бессильном гневе.
Но вот с Аушвицем они меня связывали, и мне нисколько не помогало, что сперва я даже не знал, что называется этим словом — человек или вещь.
Однако когда тебя принимаются душить — руками ли, взглядами или криками — и всякий раз звучат слова «Аушвиц» или «Майданек», то ты, конечно, спрашиваешь, что такое Аушвиц и Майданек, и выясняешь, что Аушвиц — нечто вроде Хармана, а ведь Хармана никто не знал.
Никто с ним не был знаком. Все узнали о нем только из газет, и ни один человек по-настоящему в него не верил.
Говорят, они существовали, этот Харман и этот Аушвиц, но поди знай. Мало ли что люди болтают. Конечно, бывают убийцы, всегда бывали, но ловить на дорогах мальчиков и рубить на куски топором — господи помилуй! Этого убийцу расписали так, что он годится для паноптикума. Жестокость? Конечно, жестокость существует, но у людской жестокости есть все-таки пределы. Каннибализм — это, знаете ли, в Африке, а не в Ганновере.
Жажда мести тоже должна иметь пределы. Поляки уж слишком далеко заходят в своей жажде мести. Возможно, они и сами это замечают, и вся болтовня про лагеря нужна им для очистки совести. Чтобы у них был повод так с нами обращаться.
Конечно, лагеря были, всегда были, их изобрели англичане во время англо-бурской войны. Когда пленных негде разместить, их можно только убить. Мы сумели их разместить. По-вашему, надо было пустить их бродяжничать? Пусть каждый сам ищет себе кров, так? Пусть каждый сам позаботится о том, чем набить себе брюхо, так?
Но это же просто чушь. Как можно вести войну, если тыл кишмя кишит беспризорными пленными?
Ясно же, что это не годится. Значит, либо запереть их, либо укокошить. Мы их заперли.
А теперь давайте взглянем на эти так называемые лагеря уничтожения с точки зрения здравого смысла: зачем бы мы стали сажать людей, если хотели их уничтожить? Зачем нам понадобилась вся эта морока: ставить заборы, копать выгребные ямы, строить бараки, если мы собирались всю эту публику перебить и закопать в землю? Итак, господа, победителей не судят, но это вовсе не значит, что надо сразу же отменить здравый смысл и выдумать какие-то лагеря уничтожения, Аушвиц и бог знает что еще.
Я охотно слушал такие успокоительные речи, ибо раз уж со мной обошлись плохо, мне хотелось иметь основание возмущаться. А как возмущаться, если на самом деле существуют причины, заставившие поляков со слезами вцепиться мне в горло?
И раз они могли засадить меня за решетку только со слов какой-то помешанной, то просто немыслимо — хотя и ясно как день, — какие выдумщики эти поляки. Им, оказывается, мало того, что мы попали к ним в лапы, они еще уверяют, что видели нас в Аушвице и Майданеке. Мы-де вели себя там бесчеловечно, заявляют они и сажают меня в тюрьму. Меня, ни в чем не повинного. Весьма человечно. Спасибо.
48
Карл Великий, жестоко подавлявший непокорных саксов и после их восстания в 782 г. казнивший 4500 человек.