— Ты все хорошо разглядел?
Не помню, ответил я ему или нет; я видел, что он плачет, и он едва не задушил меня. Но отпустил. В два-три прыжка я достиг ворот и тут услышал, как он еще раз крикнул:
— Ты все хорошо разглядел?
В городе лейтенант опять помахивал палкой и никого уже больше не подпускал к нам. А позже сдал нас в лагерь.
О лагере этом многого не расскажешь. Он был набит до отказа и загажен; о еде и вспоминать не хочется. Целую неделю вместо хлеба мы получали собачьи галеты фирмы «Шпрат». Собаки сносно живут на этой пище, но у них и зубы совсем другие. У моего соседа по нарам была вставная челюсть, он утверждал, что никакой он не солдат, и даже не фольксштурмист, он гражданский служащий заводов «Сименс», инженер доктор Ганзекель, как акустик, он принимал участие в создании первого звукового фильма УФА[8]. Он настаивал, чтобы к нему обращались на «вы», и обращался на «вы» ко мне. Я растирал ему собачьи галеты камнями, и он из крошева намешивал себе размазню. Мне было о ним трудновато; он опустился, а заботу о себе предоставил мне. Зато он умел говорить, и его речи были далеко не пустыми, подобно всеобщей пустоте вокруг.
— Проследите, Нибур, чтобы мне опять не зачерпнули супа сверху, где одна вода. Вы равнодушны к сей проблеме, считаете, что суп равномерно жидкий, но равномерность встречается крайне редко, и надежна она только в математике. Если вы мне скажете, что теперь к чану рядом о раздатчиком поставили еще и мешальщика, которому надлежит равномерно размешивать суп, так советую вам вот о чем подумать: умелый мешальщик может управлять материей с различной плотностью содержимого по своему усмотрению. Вы мне ответите, что со вчерашнего дня раздатчик и мешальщик стоят спиной к едокам, так что не знают, для кого перемешивают и черпают. Уверяю вас, Нибур, соблюдая определенную систему, они все-таки пронюхают что к чему. Этому противостоять может только другая система. Нужно бы, к примеру, постоянно менять раздатчика и мешальщика, и всегда неожиданно, вдобавок придать им контролера, ну, и его, разумеется, тоже постоянно менять. Можно относительно обеспечить относительно справедливое распределение, изменив построение ожидающих — традиционная очередь легко обозрима. Надобно, чтобы люди шагали по кругу, а на раздачу вызывать их внезапно. Это внесло бы некоторую непредусмотренность в процесс раздачи. Проследите за моей мыслью, Нибур: у котла описанная система — мешальщик, раздатчик и контролер, спиной к ожидающим и постоянно сменяемые, добавьте к ним марширующих по кругу едоков, которые поют, и на каком-то определенном слове текста — оно, разумеется, постоянно меняется — тот, кто подошел к заранее намеченному месту, когда условленное слово пропето, получает еду.
Мое возражение, что бывают песни, в которых попадаются куда какие длинные слова, к примеру распрекрапрекрапрекрасная девица, и что их хватит, чтоб мимо условного места прошло много людей, он, как человек ученый, принял без гнева; эту проблему решить просто, сказал он, и сочинил одну за другой песни из очень коротких слов.
Инженер Ганзекель изобрел также аппарат для резки хлеба с очень малым отсевом крошек и разработал, как он назвал это, режим распределения хлеба, основанный на принципе игры в фанты. Может показаться, что я хвастаюсь, но так уж оно было: я порой поглядывал на нас как бы со стороны и в полной растерянности. Тридцать человек, столько насчитывала группа, размещенная в одном отсеке нар, сидят вокруг стола, на столе лежит нарезанный хлеб; дежурный указчик указывает щепкой на ломоть, дежурный спросчик хлопает дежурного водящего, у которого завязаны глаза, по плечу и спрашивает:
— Тюх-тюх-тюха, кому краюха?
Водящий называет имя, и полагалось, чтобы названный разразился проклятьями, когда забирал свою порцию, показывая тем самым, что ему, конечно же, в этой лотерее, опять достался самый малый кус. С именами у нас тоже возникли трудности, мы же едва знали друг друга по именам. Все изменилось, когда мы зажили чуть получше, но на первых порах каждый думал только о себе, а свое имя всякий знает. И только когда один из нас умер, и никто не мог сказать, как его звали, мы составили список.
При раздаче хлеба мы пользовались описательным методом, и тут, как поучал меня инженер Ганзекель, открывалась возможность разорвать цепи антипатии к тому или иному сотоварищу. Можно было удовольствоваться четким описанием человека, например: колченогий горбун, можно было взять кого-нибудь на прицел и выкрикнуть: кёльнец вонючий, а можно было поставить ловушку: тот, кто спер у меня гребенку.