И глядя на этот равнодушно сжатый рот, никак нельзя было сказать, что он может верещать, как Грете Вайзер, шамкать, как Иоганнес Хеестерс, и ворчать, как Генрих Георге.
По виду транспортника Эриха нельзя было сказать, что когда-то он блестяще владел техникой рассказа, и я подумал: вот свинья! И тут же подумал: да нет, где же ему меня узнать, когда садовник сделал из моей физиономии свиную харю, но в этот миг я заметил, что мой товарищ Эрих все-таки меня узнал. То был поистине какой-то миг, беглый взгляд его глаз, открывший мне, что он меня узнал, но только теперь открылось мне в полной мере, каким великим мастером рассказа был мой Эрих, ибо одним-единственным движением бровей он рассказал мне, что с моей стороны было бы подлостью втягивать его в мою историю. Дружище, сказал он мне этим мгновенным сокращением мышц — он торопился, как в конце захватывающих кинодрам, — дружище, не впутывай меня, кому от этого польза? Я не знаю, что они против тебя имеют, судя по твоему виду, это дело тяжелое, но легче оно не станет, если ты что-то взвалишь на меня. Ведь я выбрался из Пулав только как специалист, потому что пора было смываться оттуда из-за одной истории, одной аферы о гражданскими лицами, но это дело давно проехало. Если ж ты втянешь меня в свое, они, скорее всего, поднимут и мое дело, так что ты уж меня не впутывай, у меня семья. А если ты когда-нибудь приедешь в Пирну, мы будем еще и еще рассказывать друг другу кино, расскажем и эту историю: как однажды я вижу, ты идешь мимо меня, но я, разумеется, тебя не знаю, потом ты опять идешь мимо меня и, разумеется, тоже меня не знаешь, рядом с дурацким видом шлепает поляк, а я думаю: что же это они делают с парнем! И еще я подумал: как в фильме с Эвальдом Бальзером, где один должен был выдать другого французам, но этого не сделал.
Может быть, упоминание об Эвальде Бальзере исходила уже и не от Эриха — рассказчика фильмов, Эвальд Бальзер стал моим любимым киноактером незадолго до моего призыва в армию, из-за него и из-за его манеры надевать шляпу я себе тоже купил шляпу.
И может быть, скорее из-за Эвальда Бальзера, чем ради извозопромышленника Эриха, я в свою очередь не узнал товарища, не пожелавшего узнать меня. Это мне далось нелегко: пришлось напомнить себе о намерении узнавать только, буде они встретятся, людей из Марне и вообще из Дитмаршена, ибо только они и могли мне помочь, — и на протяжении нескольких шагов я очень гордился своей верностью и твердил себе, что Фолькер-шпильман тоже никого бы не выдал.
Так мы прошагали мимо строя в две тысячи человек. Поручик возглавил нашу небольшую группу и взял опять более ускоренный темп, а моих полуштатских сопровождающих он, видимо, очень запугал, и они больше не решались заявлять вслух, что идентификация дала отрицательный результат.
На стене над дверью, через которую мы прошли, большими буквами красовалась польская надпись, и поскольку я не допускал мысли, что на такой стене поляки могли бы написать что-нибудь нестоящее внимания, и, кроме того, мне очень хотелось знать, что написано на стене, через которую я дважды проходил для идентификации, то я постарался запомнить тот набор слов, нанес его на шиферную доску своей памяти, запечатлел в сознании как определенную последовательность знаков, как сложный узор, как вытянутый в длину рисунок, как сплетение линий: Jeniec, jak wrócisz do domu, zwalczaj wojnę![54]
С тех пор я успел узнать, что означает эта фраза и как надо ее произносить, но тогда, вернувшись через ту дверь во внутренний двор, я представлял себе только начертание этих слов и потому, естественно, долгое время над ними не задумывался.
Шофер между тем основательно разобрал наш джип; злой, весь перемазанный маслом, он, по-видимому, заявил моему конвою, что его совершенно не интересует, как мы будем добираться обратно. Оба полуштатских несколько минут с ним переругивались без всякого толку, потом исчезли в бараке и вышли оттуда опять с оттопыренными карманами. Тот, что надевал на меня наручники, угрюмо озирался в поисках какой-нибудь железяки, к которой он мог бы меня пристегнуть, и только тогда спрятал оковы в карман, когда поручик, теперь опять выглядевший очень усталым, надо думать, сказал ему, что, в конце концов, их трое против одного и куда это я в таком окружении могу сбежать.
Усталый поручик надеялся, что джип доставит нас и обратно, и, оттого что он так поник, у меня шевельнулась мысль, а не сказать ли ему, что на какую-то секунду мне показалось, будто я все же видел там, в лагере, одного знакомого; полной уверенности у меня, правда, нет, ибо с той же вероятностью это могло быть лицо, только показавшееся мне знакомым, потому что я помнил похожее по какому-нибудь фильму, так нельзя ли повторить идентификацию.